Роман Глушков 
Эксперт по уничтожению

Меч в рукаве – 2

Текст предоставлен издательством
«Эксперт по уничтожению»: Эксмо; Москва; 2004
ISBN 5-699-06199-1
Аннотация

Проникновение на Землю космических агрессоров угрожает превратить планету в глобальную бойню. Тайная организация обладающих сверхъестественными способностями людей, которых называют рефлезианцами, организует сопротивление. В секретных подземных лабораториях Гренландии рефлезианцы ведут работы над созданием универсального воина. Русскому художнику Мефодию Ятаганову выпало стать центральной фигурой секретного проекта – экспертом по уничтожению инопланетных тварей.

Роман Глушков
Эксперт по уничтожению

Пролог

…Ибо что может сделать человек после царя сверх того, что уже сделано?
Екклесиаст, 2–12

Смотритель Гавриил давно упрашивал Главу Совета смотрителей Джейкоба перевести его служить в глухие северные сектора. Делал он это не потому, что любил суровый климат или общество кровожадных дикарей-землекопов, вооруженных примитивным оружием и приносящих в жертвы своим деревянным идолам юных девственниц. Причиной просьбы о переводе являлась банальная усталость. Нет, конечно, не физическая усталость – Гавриил даже не помнил, чтобы когда-нибудь испытывал ее. Просто у смотрителя, зачисленного в Совет лишь двадцать лет назад, этот сектор планеты ничего, кроме отвращения, не вызывал. Жара, постоянная нехватка воды, скрипящий на зубах песок, забивающий пылью глаза и горло сухой ветер…
Надоело!
Да что там жара, песок и ветер! Гавриил бывал в местах гораздо хуже и готов был смириться с этими неприятностями, если бы не одно «но» – местные землекопы! Мало того, что вверенный Гавриилу сектор был перенаселен, ко всему прочему обитатели его славились ужасной вспыльчивостью и непредсказуемостью поведения – теми свойствами, что в конечном итоге и вытянули из смотрителя все жизненные соки. Лишь поэтому ему надоело здесь все, даже местная одежда: накидка из грубой ткани, на которой приходилось спать а поутру обматывать вокруг себя; просторные рубахи, имеющие особенность накапливать за пазухой колючий песок… Но больше всего осточертели кожаные сандалии. Они рвались так часто, что, не обладай Гавриил отменной реакцией, давно бы расшиб себе колени, постоянно наступая на обрывки сандальных ремешков.
– А вы думаете, вонючие шкуры северян приятнее? – поинтересовался у Гавриила Джейкоб, когда выдающие себя за волхвов смотрители покинули окрестности Газы и вышли на широкую дорогу, что пересекала долину Сорек с запада на восток. Стоял день, и передвигаться приходилось на своих двоих: летящие в небе фигуры были бы отчетливо заметны, а создавать массовую панику не хотелось, хотя здесь, в Палестине, массовые истерии давно были в порядке вещей. Собственно говоря, смотрители и прибыли в долину Сорек из-за очередного большого переполоха…
– Конечно, не думаю, – ответил Гавриил. – Но мне кажется, еще два-три года в Палестине – и я попросту сойду с ума.
Джейкоб усмехнулся: сошедший с ума смотритель! Что, интересно, написали бы о нем местные землекопы в своих красочных хрониках, персонажем которых Гавриил уже успел стать? «…И разверзлись небеса, и узрел я архангела; тот строил мне смешные рожи, кривлялся и показывал язык…» Вышло бы довольно забавно, вот только сам «архангел», кажется, отнюдь не шутит, когда заводит речь о собственном сумасшествии.
– Не бойтесь, не сойдете, – сказал Джейкоб. – Всем тяжело после гибели Хозяина, но это нормально, это пройдет… Хотя я обещаю на досуге поразмыслить о вашей просьбе. Куратор Пятьдесят Пятого сектора смотритель Велес погиб в Антарктической битве, а заместитель Велеса Свенельд слишком молод, чтобы доверять ему бразды правления. Не желаете в Пятьдесят Пятый?
– Пятьдесят Пятый – где это?
– На северо-востоке. Почти на самом краю этого континента. Глухие леса, лютые морозы, косматые и жестокие землекопы…
– Согласен! – быстро отозвался Гавриил. – То, что надо! Если прикажете, я хоть завтра…
– Ладно-ладно, не торопитесь, – произнес Джейкоб. – Давайте сначала завершим наш Проект, а там уже поглядим.
Гавриил тяжело вздохнул: конца Проекту видно не было, и потому наслаждаться палестинским гостеприимством ему предстояло еще очень и очень долго…

Дом, в котором последнее время проживал нужный смотрителям человек, стоял невдалеке от дороги. Земля вокруг него была истоптана, чахлый кустарник выломан, а соседние дома пребывали в запустении, покинутые хозяевами по редкостному единодушию. Невдалеке от дома отиралась подозрительная кучка бродяг, из-под пропыленных накидок которых торчали дорогие сабельные ножны, говорящие о том, что бродяги лишь хотят казаться таковыми.
Стараясь сохранять присущую волхвам степенность, Джейкоб и Гавриил проследовали мимо бродяг, даже не взглянув в их сторону. Покосившись на странников с длинными посохами, бродяги оживленно о чем-то зашептались, однако путь волхвам не преградили. Хотя, как заметили смотрители, поначалу незнакомцы действительно собирались задержать их и расспросить о том, для чего они пришли сюда.
Увидев, что волхвы направляются к дому, бродяги злобно загалдели, но было поздно – странники уже подошли к воротам, к которым маскирующиеся под нищих филистимляне приближаться опасались. Причиной тому могло быть только одно: хозяин этих стен не жаловал непрошеных гостей и, судя по валяющимся вокруг булыжникам и обломкам стрел, а также побуревшим пятнам крови на земле, вполне мог дать отпор.
Доказывала это и дверь, перед которой остановились смотрители, – толщиной в целое бревно, обитая кованым железом. Царапины и вмятины на железных пластинах были свежими – очевидно, скучать тому, кто скрывался за дверью, последние дни не приходилось.
Смотрители знали, что виновник царившего вокруг безобразия дома, поскольку ощутить его нестабильное эмоциональное состояние им труда не составляло. И не было бы в нестабильном состоянии этого человека ничего особенного, если бы не одна деталь – он не являлся землекопом, для которых резкие перемены настроения считались обыденными, а был довольно опытным исполнителем, причем исполнителем прирожденным. Фильтры подавления эмоций, имевшиеся в его нервной системе, гасили любые эмоциональные всплески – от безудержного гнева до панического страха. Поэтому естественным состоянием исполнителя во все времена считалась абсолютная невозмутимость. В данном случае приходилось констатировать совершенно иное – он просто кипел от ярости.
Исполнитель тоже почувствовал подошедших к порогу гостей; опознавать смотрителей по телепатическим сигналам он не разучился. Так что стучать не пришлось – Гавриилу и Джейкобу отворили, едва только они остановились у запертой двери.
Миловидная женщина-землекопка впустила смотрителей внутрь, после чего спешно закрыла за ними дверь на все засовы.
– Господин ждет вас, – проговорила она, не поднимая глаз. Было заметно, что женщина подавлена. Еще бы – жить в постоянном страхе, боясь даже нос высунуть за порог…
Исполнитель ожидал гостей в главной комнате. Он сидел за столом, уставленным незамысловатой снедью – ржаной хлеб, козий сыр, рыба, молоко. Не очень-то разгуляешься на осадном положении.
При появлении смотрителей исполнитель хотел вскочить с места, но Джейкоб жестом остановил его.
– Сиди, Самсон… Давай-ка посмотрим данные по Проекту за текущий период.
Самсон откинулся к стене и расслабленно опустил плечи. Джейкоб наклонился к нему, оперся руками о столешницу и замер, проводя телепатическое исследование воспоминаний Самсона.
Гавриил отметил, как изменился Самсон за годы участия в Проекте. Один из лучших исполнителей, ветеран Антарктической битвы, в Проект он вызвался добровольцем. Его глаза излучали тогда столько энтузиазма, что хватило бы на целый взвод исполнителей…
Теперь в глазах Самсона поселились усталость и тоска, по сравнению с которыми усталость Гавриила не заслуживала внимания. Самсон исхудал, хотя ел много, на лице его виднелись отеки, а повязку с головы он не снимал даже дома. Под повязкой скрывались множество опоясывающих голову отверстий-гнезд, проделанных в черепной коробке. Через гнезда посредством капельницы в мозг Самсона во время сна поступал специальный раствор, который поддерживал работающий на повышенной мощности мозг и не давал ему перегореть. Процедура неприятная, но на данной стадии Проекта жизненно необходимая, поэтому исполнитель давно находился в сильной психологической и физиологической зависимости от внутричерепных инъекций.
Установка стояла в спальне у изголовья кровати: одеваемый на голову бандаж со множеством трубочек и подвешенная на стену емкость с раствором. Когда подопытный проходил процедуру, казалось, что он половину спальни опутывает своими длинными волосами, хотя на самом деле голова Самсона была обрита наголо. У посторонних установка могла вызвать массу вопросов, но исполнитель четко следовал инструкциям и никому ее не показывал.
Никому, кроме собственной жены…
Перспективный и вроде бы изначально предсказуемый Проект по усовершенствованию качеств человеческого варианта три и созданию из добровольца сверхисполнителя теперь развивался не так, как хотелось. Столь удачно зарекомендовавшая себя перестройка организма землекопа, человеческого варианта два, в вариант три – Просвещение – окрылила Совет смотрителей. Поэтому Глава Совета Джейкоб не задумываясь согласился на следующий шаг – попытаться проделать нечто подобное с исполнителем. Малоутешительный исход Антарктической битвы с небожителями заставлял хвататься за любую идею, которая могла бы способствовать восстановлению потрепанных исполнительских сил – костяка обороны Человечества от инопланетных врагов.
Но проблема с исполнителями оказалась гораздо серьезнее…
Сегодня Проект пребывал в плачевном состоянии. Было очевидно, что результатов, которые ожидал Совет, получить не удалось. Количество непредвиденных ошибок перекрыло разумные нормы. Однако кое-какой прогресс имелся, и потому Проект не прекратили, а пустили на самотек.
Джейкоб ознакомился с воспоминаниями подопытного и предоставил такую же возможность Гавриилу. Гавриил знал, что увидит в памяти Самсона, поэтому исследование не заняло у него много времени.
– Исполнитель Самсон, чем ты объясняешь вспышки своей агрессии? – спросил Джейкоб, когда Гавриил отошел от подопытного и дал понять, что исследование памяти закончил.
– Эти люди преследуют меня за прошлые обиды, – невозмутимо ответил Самсон. – Я защищаюсь.
– Но ты грубо нарушил Последний Приказ Хозяина и применил по отношению к землекопу слэйеры! – голос Джейкоба стал строже. – Ты – первый из исполнителей, кто нарушает этот пункт Приказа, и я даже не знаю, какому наказанию тебя подвергнуть!
– Я применил слэйеры потому, что мой усмирительный сигнал давно не действует. – В поисках поддержкия Самсон посмотрел на Гавриила.
Гавриил молча кивнул. Исполнитель говорил правду: основное средство для устранения конфликтов между человеческими вариантами два и три – усмирительный сигнал – у Самсона вышло из строя с самого начала Проекта. Причиной этой неполадки были все те же непредвиденные смотрителями факторы.
– Филистимляне устроили мне настоящую травлю, – продолжал Самсон. – Их было… Да вы сами только что видели, сколько их было!
Действительно, память исполнителя не лгала: при последних его столкновениях с заклятыми врагами те предпочитали ходить в атаку целым войском. Применение такого жестокого оружия, как люциферрумовые слэйеры, это, конечно, не оправдывало, но, если смотреть на вещи здраво, в противном случае Самсон был бы давно мертв.
– Я знаю, что не прав, – закончил Самсон. – И знаю, что понесу заслуженное наказание… Я убил столько землекопов, сколько, наверное, не убивал еще ни один исполнитель… Но в тот момент я заботился прежде всего о судьбе Проекта, важность которого невозможно переоценить! Я старался обезопасить Проект во что бы то ни стало!
Джейкоб и Гавриил переглянулись и, не желая, чтобы их беседа дошла до ушей Самсона, перешли на телепатическое общение.
– Исполнитель прав, – подытожил Джейкоб. – И эта недавняя резня – наша ошибка, а не его. Очередная катастрофическая ошибка. Вы знаете, я начинаю жалеть, что дал добро на этот Проект.
– Распорядитесь его свернуть? – поинтересовался Гавриил.
– А что вы сами думаете по этому поводу?
Гавриил замешкался: высказывать личное мнение столь молодому члену Совета, как он, следовало с особой осторожностью.
– Согласитесь, смотритель Джейкоб, – наконец ответил Гавриил, – если закрыть глаза на недостатки, положительные результаты тоже становятся заметны. Наш исполнитель одолел войско вооруженного до зубов противника; а то, что филистимляне – это достойный противник, нельзя не признать. Мало того, сегодня Самсон держит их в страхе. Один исполнитель держит в страхе целое сообщество далеко не трусливых землекопов! Вы знаете аналоги этому? Я не знаю.
– Действительно, аналогов этому нет, – подтвердил Джейкоб. – Рост военного мастерства подопытного и впрямь восхищает. Но каждый раз он оказывается на грани истощения и уже не может жить без своего питательного раствора. Будущее Самсона как полноценного человека и исполнителя весьма туманно… Но вы так и не высказали ваше мнение о продолжении Проекта.
– Поскольку Проект необратим, он должен быть доведен до логического финала. Мы должны извлечь для себя уроки на будущее. Но последнее слово надо оставить за Самсоном. Как он скажет, так пусть и будет.
– Что ж, справедливо…
Самсон не стал колебаться.
– Я готов продолжать! – с готовностью выпалил он, и в его усталых глазах вновь вспыхнули давно погасшие искры, вот только при виде их заколебался уже Гавриил: следует ли радоваться энтузиазму Самсона или, наоборот, этого явно нездорового энтузиазма стоит опасаться? За сумбурностью мыслей исполнителя невозможно было разобрать, говорит ли сейчас со смотрителями его здравый смысл или это просто нежелание расставаться с поймавшей его в зависимость «капельницей для мозгов». Мрачные предчувствия вклинились в раздумья Гавриила, но решение было принято: раз доброволец готов продолжать, значит, Проект продолжается.
– И все-таки, – добавил перед уходом Джейкоб, – я незамедлительно пришлю сюда подразделение исполнителей для твоего контроля и охраны. – И, жестом остановив собравшегося было протестовать Самсона, приказал: – В схватки с землекопами отныне не вступать! И будь готов в скором времени сменить место жительства. Хотя даже не знаю, найдется ли в этом мире для тебя спокойное место…

Далила – любимая жена Самсона и его бессменная сиделка – долго смотрела вслед удаляющимся волхвам сквозь щели в приколоченных поверх окна досках. План, что давно вызревал в ее голове, был готов к осуществлению.
Волхвы приходили и уходили, а мужу после их визитов становилось все хуже и хуже. Далила понятия не имела, о чем толковали волхвы с Самсоном сегодня, но сейчас муж метался по комнате и распинывал в ярости мебель.
– Под конвой?! – негодовал Самсон. – Меня – под конвой?! Меня – в ссылку?! Как преступника! За что? За то, что я погубил ради них свое здоровье?!
Далила никогда не вмешивалась и не успокаивала мужа, когда он был в таком состоянии. Она знала, что очень скоро он угомонится и снова уйдет к своему многоногому пауку, после чего до утра будет спать словно младенец.
До утра…
Далила уже забыла, когда они в последний раз встречали рассвет в объятиях друг друга. Будь проклята эта жизнь, в которой не осталось ничего человеческого: ни спокойствия, ни нормальных отношений, ни любви… Только страх, ничего, кроме страха. Страх, убивающий ее счастье и в конечном итоге убивающий ее саму…
Страх как за себя, так и за любимого вызывали три причины: жаждущие мести за прошлые обиды соотечественники-филистимляне, регулярно наведывающиеся таинственные жуткие волхвы и магическое создание, с которым муж проводил времени куда больше, чем с женой…
Далила видела, что создание это живое, так как внутри его постоянно что-то шевелилось и бурлило. Удерживающие голову Самсона щупальца двигались, а сам он разговаривал во сне на непонятном языке; наверняка молил вцепившегося в него монстра оставить его в покое.
Не в силах хрупкой женщине повлиять на происходящее и уничтожить причины собственных страхов – так думала она до недавнего времени. Сегодня она считала иначе. Да, с филистимлянами и волхвами ей не совладать, но с монстром… Ведь не лев же он, в конце концов, и не степной волк, а всего лишь большой многоногий паук. Обрежь пауку ноги, и скоро он издохнет, каким бы огромным ни был. Убив паука, Далила избавит мужа хотя бы от одного врага, а в том, что паук – враг, она не сомневалась, поскольку Самсон неоднократно признавался ей, что обречен пожизненно платить дань этому ненасытному чудовищу.
Но разве не текла в жилах Далилы воинственная кровь филистимлян, закипающая при одной мысли о том, что кто-то встал поперек их с Самсоном счастья?..
Через некоторое время муж угомонился и отправился в спальню. В их спальню, где теперь царствовала не любовь, а мерзкая многоногая тварь. По раздавшемуся оттуда вскоре сонному бормотанию Далила поняла, что паук снова принялся за свое – медленно высасывает из мужа жизненные силы.
Женщина подобрала упавший со стола нож, коснулась пальцем лезвия и, убедившись, что оно достаточно острое, прокралась на цыпочках в спальню. Она опасалась, как бы занятый делом паук случайно не учуял нависшую над ним смертельную угрозу…

Выдающие себя за бродяг филистимляне проснулись и повскакивали на ноги, разбуженные диким криком, доносившимся из дома, в который им до сих пор не удалось прорваться. Так мог кричать испытывающий страшную боль человек. Животный страх обуял, казалось бы, напрочь лишенных страха воинов, и они, не сговариваясь, обнажили сокрытые под накидками сабли.
– Глаза! Мои глаза! – слышались из дома полные смертельного отчаяния вопли. – Я ничего не вижу! Я ослеп! Далила, я ослеп! Далила, помоги мне!..
Несокрушимая дверь распахнулась, и на улицу выбежала перепуганная женщина. Она со слезами и причитаниями пронеслась мимо филистимлян, и не успели те опомниться, как она уже скрылась в темноте. Что-то похожее на клубок тонких змей выпало из рук женщины, да так и осталось лежать перед дверью.
– Далила, где ты?! – разносился по окрестностям надрывный крик Самсона. – Далила-а-а!!!
Филистимляне переглянулись и, держа сабли на изготовку, стали подкрадываться к распахнутой двери. Старший брезгливо оттолкнул носком сапога оброненный женщиной странный клубок, из которого тут же потекла на песок черная жидкость. Не останавливаясь, филистимляне один за другим переступили порог и направились внутрь дома. Двое разматывали на ходу крепкую рыболовную сеть. Возможно, сегодня им повезет больше, чем неудачливым сородичам, павшим недавно от рук Непобедимого…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ТВОРЧЕСКИЙ РОСТ

Многие люди подобны колбасам: чем их начинят, то и носят в себе.
Козьма Прутков

Последние сто метров дистанции Мефодий Ятаганов преодолел тремя длинными скачками, после чего обессиленно плюхнулся в глубокий сугроб. Сразу же от его обнаженного по пояс, раскрасневшегося тела повалил пар. Исполнитель подумал, что если бы он пролежал вот так полчаса, то сумел бы, наверное, расплавить толщу находившегося под ним ледника до самой земли.
Хотелось надеяться, что пробежка эта была на сегодня последней и впереди его ожидает горячая баня и плотный ужин. Впрочем, мечтать он мог о чем угодно – здесь, в гренландской штаб-квартире Совета смотрителей, до его мечтаний не было никому никакого дела.
Над распластавшимся в снегу Мефодием вырос одетый в эскимосскую парку смотритель Бегущий Бизон, неотступно следовавший за исполнителем по воздуху во время его марафонского забега. Бегущий Бизон извлек из кармана секундомер, поглядел на циферблат, поморщился и произнес:
– Плохо! Восемьдесят километров за час и пятнадцать с половиной минут – совершенно никуда не годится. Я даже нос себе не отморозил – настолько медленно ты двигался!
– Да будет вам придираться из-за каких-то пяти минут! – устало огрызнулся Мефодий. – Ветер встречный, снег глубокий, плюс в трещины два раза проваливался. Завтра распогодится, и рекорд свой я перекрою с солидным запасом!..
– Никаких «завтра»! – отрезал Бегущий Бизон. – Пока не закрепишь достигнутое, об отдыхе и не думай! Мы из тебя не олимпийца готовим, чтобы на погоду пенять. Ты сам изъявил желание участвовать в Проекте, потому будь добр – работай на совесть! Заканчивай разлеживаться и бегом на новый круг.
– Как скажете, – пробурчал Мефодий, выкапываясь из снега и вновь выходя на дистанцию. – Только если я по вашей милости через сорок километров грохнусь в обморок, сами меня на горбу обратно потащите!
– И помни, что работать вполсилы не в твоих интересах! – назидательно бросил ему вслед Бегущий Бизон…

Просвещенный исполнитель категории проверенный (досрочно присвоенной ему Советом за особые заслуги), Мефодий Ятаганов глядел на Бегущего Бизона и удивлялся, почему раньше этот индеец-шайен вызывал у него симпатию. Член Совета и руководитель Проекта «Самсон-2», Бегущий Бизон за последнее время показал себя таким тираном, что еще немного, и Мефодий стал бы понимать тех американских политиков, которые когда-то придумали загонять индейцев в резервации.
Взгляды Мефодия на «индейский вопрос» были сформированы еще в школе под влиянием фильмов киностудии «ДЕФА» и немеркнущего образа куперовского Чингачгука, увековеченного на экране Гойко Митичем. Бегущий Бизон на корню разрушал подобные стереотипы, демонстрируя черты индейского характера, о которых не догадывались ни сценаристы «ДЕФА», ни легендарный Гойко Митич, ни, вероятно, сам Фенимор Купер.
Бегущий Бизон всегда и во всем стремился к совершенству, чего также требовал от подчиненных. Педантичность шайена проявлялась в каждой мелочи, от соблюдения дисциплины до манипуляций с мозгом подопытного исполнителя, который с момента старта Проекта стал центром смотрительского внимания. Не было случая, чтобы Бегущий Бизон удовлетворился результатом своей деятельности с первого раза, любая проделанная им работа пересматривалась и переделывалась неоднократно.
Однако курирующий Проект нынешний Глава Совета смотритель Гавриил никогда не ругал Бегущего Бизона за проволочки, поскольку был с ним единодушен – на кон поставлено слишком много, и права на ошибку никто из них, в том числе и Мефодий, не имел. В качестве примера былой недальновидности над Проектом «Самсон-2» маячила тень первого Проекта, завершившегося нелепой гибелью подопытного исполнителя и провалом всего мероприятия.
Бегущий Бизон поклялся, что на этот раз неудачи не будет, а слово, данное индейцем вождю, сиречь Главе Совета, стоило многого. Правда, оплачивать его стоимость в основном приходилось Мефодию, причем оплачивать по полному списку: канистрами пролитого пота, незаживающими ушибами, растяжениями и вывихами. Бывало, что и кровью. Но самое неприятное – постоянно раздирающей мозг головной болью, настолько жуткой, что, когда она наконец отступала, хотелось плакать от облегчения.
Причиной головной боли были кардинальные преобразования, которые вносили в мозг исполнителя Бегущий Бизон и технический советник Проекта смотритель Сатана.
Мефодия немного утешали заверения в том, что вносимые изменения вполне обратимы. Также утешало непосредственное участие в Проекте смотрителя Сатаны, что на первый взгляд выглядело парадоксально. Однако, несмотря на жгучую ненависть Сатаны как к землекопам, так и к просвещенным исполнителям (к последним – в особенности), подопытному становилось спокойнее при мысли о том, что вся смотрительская самодеятельность контролируется лучшим – после покойного Хозяина, разумеется, – ученым на планете.
– Не бойся. Если увижу, что уже ничего невозможно исправить, то убью тебя быстро и безболезненно, – обнадежил исполнителя Сатана перед первым экспериментом.
Странно, но проверенного это и впрямь утешило.
Вот под таким строгим контролем стартовал этот зловещий и одновременно притягательный для Мефодия Проект, о конечных результатах которого не ведал ни один из его участников…

– В чем причины победы воина над врагом? – спросил Мефодия Бегущий Бизон после одного из первых – самых болезненных – ковыряний в его мозгу.
– Причины… победы? – неуверенно переспросил подопытный, в голове которого гудело так, словно там установили высоковольтный трансформатор. Боль пульсировала не только внутри черепной коробки, но и отдавала во все части тела вплоть до кончиков пальцев. Больше всего на свете Мефодию хотелось сейчас просто спокойно полежать, а этот чертов предводитель команчей мало того что запланировал на сегодня очередную многокилометровую пробежку, так еще и в минуты редкого отдыха пытал Мефодия военно-философскими вопросами.
– Ну… видимо, опыт, решительность, хитрость, сила, скорость… – ответил Мефодий, немного подумав. – Совокупность всех этих составляющих. Спросите лучше что-нибудь посложнее.
– Согласен, все перечисленное тобой необходимо, однако я хочу, чтобы ты проанализировал мой вопрос более тщательно, – сказал Бегущий Бизон. – Не мысли общеизвестными истинами, подойди к их сути, к тому, на чем они базируются.
Попытки Мефодия запустить любой мысленный процесс, даже самый примитивный, наподобие «сколько будет дважды два?», стопорились сильными головными болями, но проверенный давно усвоил, что отделаться от смотрителя-шайена можно, только четко выполнив его распоряжение. Наморщив лоб, исполнитель постарался хотя бы приблизительно догадаться, чего от него хотят.
– Вы, наверное, требуете от меня какой-то математической формулы идеальной победы? – предположил он. – Баланс сил, алгоритм действий или рациональное оперирование вторичными факторами…
– Вовсе нет, – возразил Бегущий Бизон и, видимо не желая тратить время, стал отвечать на поставленный вопрос самостоятельно: – Видишь ли, универсальной формулы победы не существует. Путь к победе всегда сугубо индивидуален и редко повторяется, даже если ты пытаешься копировать один в один какую-либо проверенную стратегию. Но и в таком, казалось бы, непредсказуемом вопросе, как победа над врагом, есть свои аксиомы. Матерый полководец не будет полагаться на случай, а постарается просчитать все до мелочей – это аксиома. Загнанный в угол слабый противник, если, конечно, он не намерен сдаваться, будет уповать на натиск и ярость в надежде подавить врага психологически – тоже аксиома. Но, пожалуй, главная аксиома: ты сможешь победить лишь тогда, когда будешь полностью уверен в своей победе.
– Не уверен – не обгоняй, – сказал Мефодий.
– Совершенно верно! – кивнул Бегущий Бизон. – А почему? Поясни!
До исполнителя дошло наконец, зачем смотритель завел этот разговор. Возможно, сейчас подопытному наконец объяснят, что именно его ожидает. Со дня старта Проекта прошла неделя, но планы Бегущего Бизона и Сатаны так и оставались для Мефодия за семью замками. Выматывающие процедуры начались, а каково было их назначение – неизвестно…
– Если ты не уверен, то испытываешь колебания, – пояснил Мефодий. – Внимание твое рассредоточивается, в движениях нет должной силы, мысли отвлечены на посторонние темы. Какой уж тут обгон… то есть, виноват, – победа…
– В чем же может быть причина неуверенности? – упорно продолжал пытать подопытного смотритель.
– Ясное дело в чем – в недостатке силы… или скорости. В общем, в отсутствии чего-то вполне естественного.
Было заметно, что Бегущий Бизон готов похвалить Мефодия за ответ. Однако смотритель ограничился лишь лаконичным кивком – он только что вошел в роль сурового наставника и добреть, как видно, не собирался еще очень долго.
– В принципе все это вещи элементарные, – проговорил Бегущий Бизон. – Собственная сила порождает в человеке уверенность, которая, в свою очередь, перетекает в спокойствие, а в спокойном состоянии рассудка ты способен трезво разбираться в ситуациях, даже в критических. Ты четко знаешь, что можешь расправиться с противником, знаешь, что именно способен с ним сделать или, наоборот, от чего в данный момент следует воздержаться. Когда мыслишь спокойно и не паникуешь – ты практически победил либо просто отложил свою победу до более выгодного стечения обстоятельств. Любой из исполнителей надежно контролирует себя в первую очередь благодаря своим исключительным физическим возможностям, но совершенством самоконтроля владеют только мастера.
– Рановато вы о мастерских премудростях со мной говорите, – заметил Мефодий. – Я только-только избавился от привычки представляться новобранцем… Хотя да, чуть не забыл! Вы же из меня хотите именно мастера вылепить ускоренными темпами.
– Не просто мастера! – поправил его Бегущий Бизон. – Просто мастер – это задача-минимум. Буду с тобой честным: я собираюсь идти до конца, до предела твоей прочности. Где он – я пока не знаю. Но я во что бы то ни стало намерен обнаружить пик твоих возможностей, за которым только падение вниз и неминуемая гибель.
– Надеюсь, о падении вниз и гибели вы не серьезно?
– Индейцы не имеют привычки шутить о смерти. Мы не думаем о смерти, но, когда она приходит, всегда готовы ее встретить. Я хочу, чтобы ты тоже усвоил эту истину – она будет одним из слагаемых твоей силы. Но тебя готовят к выживанию, а не к геройской гибели. К выживанию там, где вокруг будет только смерть. Поэтому я заговорил с тобой о принципах победы. Именно на них мы и будем строить твое дальнейшее развитие. Ты станешь победителем! Сначала ты победишь себя, потом поможешь нам победить нашего общего врага. А уж средствами для этого мы со смотрителем Сатаной тебя снабдим.
– Наверное, я лезу не в свое дело, – неуверенно произнес Мефодий, – но мне кажется, что все ограничительные мозговые кодировки у меня полностью сняты при Просвещении, и, каким образом можно добиться дальнейшего прогресса, лично я не понимаю. Пока я чувствую лишь, что у меня жутко болит голова.
– Есть вещи, о которых я поведаю тебе немного позже, – уклонился от разъяснений шайен. – Скажу только, что сегодня я и смотритель Сатана проводим с твоим мозгом подготовительную работу, без которой все дальнейшее будет попросту невозможно. Если подготовка пройдет как надо, я обязательно посвящу тебя в наши планы, если же нет… Останешься в блаженном неведении и вернешься в строй тем, кем ты есть теперь – проверенным исполнителем.
– Меня случаем не ожидает хирургическая операция? – с опаской поинтересовался Мефодий.
– Хм-м-м… – задумался индеец. – Я бы не назвал это полноценным хирургическим вмешательством… – И вдруг, словно не найдя оправданий, снова превратился из мудрого вождя в кровожадного охотника за скальпами: – Ты мне зубы не заговаривай! Отдохнул? Тогда вперед! И чтобы сегодня никаких жалоб ни на глубокий снег, ни на встречный ветер!..

Мастера Мигеля участие в Проекте нисколько не радовало. И хоть должность у него называлась весьма громко – инструктор по боевому тренингу, – Мигель подозревал, для чего Глава Совета назначил его в Проект: для снятия параметров работы организма мастера. Проще говоря, для эталона.
Другой на месте Мигеля был бы без ума от радости: служба при штабе, непыльная, не особенно сложная и не очень ответственная!.. Однако долгое пребывание в четырех стенах угнетало мастера, за пятьсот с лишним лет службы больше привыкшего к работе в поле, на свежем воздухе, нежели глубоко под землей.
Второй причиной вовлечения Мигеля в это закрытое мероприятие было пережитое им тяжелое ранение, после которого мастеру требовался отдых. И пусть факт ранения оставался фактом, но, глядя сегодня на энергичного инструктора, Мефодий никогда бы не подумал, что Мигель получил не так давно шесть пуль и был на волосок от смерти.
Неизвестно, выполнял ли Мигель распоряжения Бегущего Бизона или всему виной были его личные обиды на подопытного, но инструктор подошел к своему новому делу с таким пристрастием, с каким ни разу не стажировал новобранца за все время их совместной службы. Особенно ярко проявлялся его энтузиазм в рукопашных поединках и физических тестах, регулярно устраиваемых для Мефодия в спортивном зале комендантского гарнизона.
Смотритель Бегущий Бизон тоже не пропускал занятий подопытного в спортивном зале и вовсю муштровал его как самостоятельно, так и через инструктора. Видевшие эти тренировки исполнители-»коменданты» сочувственно качали головами и недоумевали, в чем же так провинился боец, если наказания физподготовкой для него проводят порой по нескольку дней без остановки?
Помимо спортивного зала размером со стадион, в огромных катакомбах штаб-квартиры Совета располагалось несколько разнообразных полигонов, предназначение которых заинтриговало Мефодия. Тайна была раскрыта во время последующих тренировок, и разгадка не принесла Мефодию радости.
Первым делом подопытный заплутал в искусственном многокилометровом лабиринте, куда его направили якобы для планового тестирования. Ни тонкий исполнительский слух, ни обостренная интуиция не помогали – перепутанные ходы лабиринта не поддавались никакому логическому анализу. Внутренним чутьем Мефодий безошибочно определял стороны света, но любой из выбранных путей заканчивался глухим тупиком. Самый разумный выход из положения – прорубиться сквозь стены слэйерами – был неосуществим, поскольку оружие с подопытного Мигель снял перед началом теста.
Обиднее всего было признать свое поражение и закричать «ау», а потому Мефодий, поскрипев зубами, подобное разрешение ситуации отверг.
– Не дождетесь! – пробормотал он, представляя, как где-то неподалеку – может быть, вообще в метре за стеной – злорадствуют сейчас его мучители, после чего пнул в сердцах гранитную глыбу и зашагал в том направлении, откуда он, судя по всему, только что пришел.
Наставники не поленились продержать подопытного в лабиринте целую неделю. За это время в памяти Мефодия совершенно не отложился план коридоров, по которым он упорно блуждал. Исполнитель накрепко вбивал себе в голову порядок пройденных поворотов и развилок, но, даже нарочно возвращаясь по недавно пройденному пути, он, хоть убей, не узнавал мест, по которым шагал пять-десять минут назад.
Последние двое суток Мефодий тупо брел вперед без какой-либо системы и пребывая в полной уверенности, что о нем, как и тогда в Староболотинске после незавершенной деблокировки мозга, попросту забыли. Система ориентирования исполнителя в пространстве лишь мерно отсчитывала его гулкие шаги, поскольку ни на что другое в этом лабиринте больше не годилась. Возможно, проверенный ходил по кругу, а возможно, уже доплелся под дном Атлантического океана до Америки либо Европы…
Лязгнула задвижка, а потом откуда-то из-под сводчатого потолка спрыгнул Мигель и приземлился прямо перед Мефодием. Вслед за ним степенно спланировал Бегущий Бизон.
Мефодий лениво подумал: вот и первая галлюцинация, – после чего хотел равнодушно пройти мимо, но галлюцинация вдруг заговорила, чем и привлекла зацикленное на подсчете шагов внимание исполнителя:
– Мои поздравления! Ты неплохо справился с этим тестом!
Мефодий долго пялился в упор на смотрителя-шайена, после чего медленно проговорил:
– Что… вы… сказали?
– Смотритель Бегущий Бизон сказал, что ты, господин Ятаганов, и вправду на что-то способен, – произнес Мигель.
– А-а-а, вот оно что… – уныло пробурчал проверенный. – Тогда огромное вам спасибо, что не дали умереть здесь от старости.
Наставники переглянулись и сдержанно улыбнулись.
– Нет, это вовсе не шутка, – заговорил Бегущий Бизон. – Этот лабиринт был изобретен Хозяином для проверки первых исполнителей, и нет на Земле существа, которое нашло бы из него выход. Схема лабиринта постоянно меняется, причем происходит это в непредсказуемом порядке. Вот почему ты грешил на свои органы чувств.
– И в чем же тогда мои достижения? – устало поинтересовался Мефодий.
– А ты сам не чувствуешь?
Проверенный задумался. Все, что он чувствовал, это острое желание поспать и поесть. Поспать желательно подольше, а поесть побольше…
– Нет!
– Хорошо, поясняю, – терпеливо произнес Бегущий Бизон. – Лабиринт называется «Семь дней Истины» и входит в обязательный комплект тестов при переводе проверенных в мастера. Новобранцев сюда не допускают – они сходят с ума уже через двое суток. Если же проверенный еще не готов, он начинает нервничать, искать аварийные выходы, считая, что случилась неисправность, пытаться вызывать подмогу… Так подсказывает проверенному его логика, и в этом нет ничего ненормального – просто он еще не созрел до нужной кондиции…
– И только мастер со вселенским спокойствием бредет вперед и упорно ищет выход даже вопреки здравому смыслу! – закончил за смотрителя Мефодий, что было не совсем тактично, однако после пережитой нервотрепки вполне простительно.
– Да, мастер. Точнее, проверенный, полностью готовый принять мастерство… Кстати, можешь поговорить на эту тему с исполнителем Мигелем – он здесь уже побывал.
– Было дело, – подтвердил Мигель. – Но я сразу смекнул, что это какая-то шутка. Правда, один черт, весь издергался и долго потом костерил Совет: тоже мне, шутники выискались!
– Ну и, надеюсь, исполнитель Мефодий, тебе не нужно напоминать о неразглашении секретности этого теста, – добавил шайен. – Ты понимаешь, о чем я?.. Ведь подруге твоей тоже когда-нибудь придется через него проходить…

Поэтому Кимберли о лабиринте «Семь дней Истины» не узнала.
Она вообще никогда не допытывалась у Мефодия, какие по отношению к нему применяются методики и процедуры. Единственное, что ее интересовало, так это физическое и душевное состояние друга. Кимберли, призванной в Проект Главой Совета, досталась самая незаметная, но немаловажная часть работы: присматривать за Мефодием во время отдыха и не давать ему падать духом. Ким была единственной, кто не называл его подопытным и кого он не возненавидел после первых дней погружения в пучину Проекта.
Мефодий верил, что их взаимные чувства прошли проверку временем. Внимательная и, когда требовалось, сдержанная Кимберли терпеливо сносила взрывоопасную нервозность близкого друга, ставшего таковым после того, как за него взялись самые крутые мозгоправы Земли. Мефодию было очень жаль, что Ким приходится терпеть его общество – невыносимого, резкого и грубого типа, но, с другой стороны, если бы не она, проверенный наверняка давно покинул бы Проект. И редкие минуты отдыха, что выпадали на его долю, с Кимберли превращались в истинное блаженство.
– Спасибо, хоть голову не стали сверлить! – ворчал Мефодий, вернувшись к Кимберли после того, как по прихоти Бегущего Бизона проделал свою ежедневную дистанцию целых три раза подряд. – Бедняга Самсон, как же я его понимаю… Ты представляешь, однажды на тестах его заставили поймать триста лисиц! Триста! Как будто двадцати или пятидесяти было бы недостаточно!.. Не удивлюсь, если завтра наши живодеры отправят меня ловить пингвинов…
– Пингвины в Северном полушарии не живут, – напомнила Ким, смешивая Мефодию восстанавливающий коктейль, который был призван заменять ему плохо зарекомендовавшую себя установку для внутричерепных инъекций – самого экстренного средства восстановления сил.
– Вот я и говорю: сначала пошлют меня вплавь до Антарктиды, а потом заставят там ловить пингвинов голыми руками. А не уложусь в норматив, пошлют снова. Изверги! В особенности индеец!
– Вчера главным извергом был Мигель, – улыбнулась Ким, усаживаясь рядом с Мефодием на кровать. Словно опасаясь, что друг не удержит в дрожащих руках кружку, она собиралась напоить его.
– А они между собой договариваются! – пояснил Мефодий. – Уверен, у них даже график расписан, кому когда надлежит свирепеть, а кому добреть! Добрый наставник – злой наставник!..
– Пей и не зуди, – велела «сиделка». – Ты же доброволец, не забыл? Не нравится, можешь уйти в любой момент – никто не держит.
– М-м-м, – замычал Мефодий, поскольку зудеть ему мешал чуть ли не насильно вливаемый в горло коктейль. Пришлось сначала безропотно его выпить и только после этого возмутиться: – Я?! Уйти?! Чтобы эти мерзавцы всю оставшуюся жизнь меня доставали гнусными шутками – дескать, сдрейфил господин Ятаганов, а как на дело-то рвался!.. Вот назло им сдохну, но из Проекта не выйду. Они же только этого и хотят, видать, самим уже все надоело!
Кимберли приложила к губам Мефодия палец и ласково произнесла:
– Тебе дали на отдых три часа. Это очень мало. Я во всем с тобой согласна, так что мне можешь больше ничего не говорить. Выспись; это будет куда полезнее, чем ругаться самому с собой.
Спокойный тон Кимберли остудил Мефодия быстрее, чем это сделал бы усмирительный сигнал. Проверенный послушно закрыл глаза и расслабился, но едва Кимберли собралась подняться с кровати, как его рука мягко удержала девушку за бедро.
– И не думай! – заявила Ким, по одному отцепляя от своего бедра хваткие пальцы без пяти минут мастера. – Если еще я начну из тебя силы вытягивать, тогда точно протянешь ноги где-нибудь в торосах. Будет у нас еще на это время, я ведь никуда не ухожу. Кто твой ангел-хранитель?
– Ты мой ангел-хранитель, – как прилежный школьник, отбарабанил Мефодий. – Но… Просто соскучился.
– Сосредоточься на деле, – посоветовала Ким, оставляя его на кровати в одиночестве. – И тогда скучно не будет.
– Что верно, то верно, – пробормотал Мефодий, поворачиваясь на бок. – Скучно не будет. Будет ой как весело…

И действительно, с каждым днем становилось все веселее и веселее. Неделя бежала за неделей; времени на отдых проверенному давалось все меньше, продолжительность процедур увеличивалась. Голова болела практически не переставая, но тем не менее организм Мефодия приспособился к этому бешеному жизненному ритму и вошел в энергосберегающий режим функционирования.
Подопытный приноровился в мгновение ока засыпать в любой момент передышки. Засыпать как сидя на стуле и стоя на ногах, так и на ходу, если попадался ровный участок трассы. Если теперь Мефодий пререкался с наставниками, то делал это крайне редко и по существу, в основном же безропотно выполнял все их требования. Придирки Бегущего Бизона и подтрунивания Мигеля переносились подопытным с бесстрастностью каменного изваяния. Иногда выходило так, что Мигель ощущал себя полным кретином, пытаясь вылезти вон из кожи, чтобы поколебать невозмутимость своего ученика.
Отрезанный от мира, Мефодий испытывал острейшую нехватку известий с большой земли, на которой теперь вовсю разгуливали юпитерианские интервенты. А наставники, в том числе и частенько наведывавшийся к подопытному Глава Совета, упорно отказывались проводить для него политинформации, как бы слезно он их ни умолял.
– Ничего нового, – отвечал на все вопросы исполнителя Гавриил. – Неужто думаешь, что я бы держал тебя в неведении, если бы наверху происходило что-то эпохальное?
Мефодий, конечно, ни о чем подобном не думал и никаких обид на Гавриила не держал, поскольку думать, а тем более обижаться было для него сегодня непозволительной растратой сил…

– Не мог отказать себе в удовольствии увидеть такое! – довольно потирал ладони толстяк Сатана, расхаживая взад-вперед по смотровой площадке одного из полигонов, на который Мефодия доставили для планового тестирования.
Уже усвоив, что понятие «плановое» еще не означает «рядовое» и может означать все, что угодно, Мефодий заранее настроился на очередную гадость и настороженно замер в углу похожего на борцовский зал помещения. Табличка на стене гласила: «Полигон 214». Только в отличие от мягких борцовских татами пол здесь был каменным и отшлифованным до блеска тысячами ног, топтавших его многие века. Кроме огороженной смотровой площадки под потолком, просторное помещение не имело никаких излишеств. Тестируемый входил через шлюз внутрь огромного каменного куба и ждал, когда его подвергнут не то научным тестам, не то обыкновенным издевательствам.
Помимо возбужденного Сатаны, на смотровой площадке собрались все имеющие отношение к Проекту «Самсон-2» члены Совета: его Глава, советник и телохранитель Гавриила смотритель Иошида и, конечно, Бегущий Бизон, глаза которого многообещающе сощурились и горели злорадным огнем. По скупой мимике Бегущего Бизона было невозможно определить, предложит ли сейчас индеец-шайен Мефодию трубку мира или бросит в него топор войны. Мефодий склонялся ко второму варианту, но не потому, что был пессимистом, а потому, что в последнее время совершенно не представлял Бегущего Бизона с трубкой во рту.
Среди собравшихся отсутствовал только Мигель, но и он не заставил себя долго ждать. Появился мастер, однако не на смотровой площадке, а вошел прямо в каменный зал через второй шлюз, который тут же за ним закрылся.
– Добро пожаловать в Колизей, – громко, с пафосом произнес он. – Место, где также возможно отыскать Истину!
– О чем это ты? Какой Колизей? – не понял Мефодий. – У нас что, сегодня по плану гладиаторские бои?
– Бои! – подтвердил Мигель. – Но не просто бои, а бои во имя поиска Истины! Лабиринт лабиринтом, но без прохождения Колизея он – ничто!
– Замечательно, – пробормотал проверенный, хотя ничего замечательного не предвидел. – Старушка-Истина будет явно польщена – столько внимания ей за последнее время… Ну, так на чем и с кем будет бой?
– Пока на кулаках и со мной.
– Что значит пока?
Вместо ответа Мигель картинным жестом из гонконгских боевиков поманил Мефодия к себе.
Подопытный покосился на смотровую площадку – «трибуны» замерли в ожидании. Действительно, тест был предельно простым. «Кто первый умер, тот и проиграл», – вспомнилась Мефодию сказанная неизвестно кем и когда фраза. Все, что сейчас требовалось от проверенного, это надавать по шее многоуважаемому мастеру с пятисотлетним стажем. И это с учетом того, что сам мастер будет категорически возражать. И, как было заметно по выражению его лица, без какого-либо снисхождения к старому другу…
Побить мастера?.. Да без проблем!
Мефодий вышел из угла, проследовал на середину зала и встал напротив инструктора. На что способен мастер в бою, проверенный помнил и потому, исходя из разумной осторожности, не стал кидаться на Мигеля очертя голову. Мигель не кидался на него по какой-то другой причине, но определенно не из-за того, что опасался кулаков господина Ятаганова. Наставник и ученик замерли в ожидании и оценивали друг друга пристальными змеиными взглядами.
– Прошу поторопиться! – раздался со смотровой площадки нетерпеливый голос Сатаны. – Не знаю, как остальные, но лично я страшно занят. Мастер, оторви подопытному голову и брось мне! Я вычищу из нее недоразвитые мозги, высушу и повешу на стену для коллекции!
Подобное неуважение к его мозгам задело Мефодия настолько, что, сам того не ожидая, он бросился в атаку. Серия быстрых ударов кулаками должна была завершиться сокрушительным боковым ударом ногой в голову – атакующая связка выглядела не очень оригинальной, но при должном усердии могла сработать.
Все усердия проверенного пропали даром, хотя он, как ему показалось, выложился по полной программе. Похожая на лопасть вертолетного винта и способная смести за раз пяток землекопов нога подопытного прочертила в ударе полуокружность, однако никого на пути не повстречала. Цель атаки – инструктор по боевому тренингу по непонятной причине уже не стоял перед Мефодием, а маячил у него за спиной.
Подопытный не стал вдаваться в секрет маневра мастера. Едва коснувшись ногами пола, он тут же совершил повторный прыжок с разворотом, на этот раз увеличивая скорость удара и стараясь увеличить область поражения. Но только Мефодий снова повернулся к Мигелю лицом, как тот, не дожидаясь, пока ботинок подопытного достигнет его головы, взмыл в воздух, после чего, не особо опасаясь контратаки противника, двинул Мефодию ногой в грудь.
Грудная клетка Ятаганова отозвалась гулким барабанным стуком. Его атакующий прыжок превратился в горизонтальный полет, и он с раскинутыми в стороны руками грохнулся оземь и заскользил к стене. В последний момент подопытному удалось сгруппироваться, иначе бы он ударился затылком о стену. Таранить головой гранит Мефодий еще не пробовал, хотя прецеденты с менее крепкими материалами в его практике уже имелись.
Мигель будто взбесился. Едва только Мефодий вскочил на ноги, как мастер обрушил на него весь свой арсенал рукопашных приемов. И все же нельзя сказать, что подопытного лупили как боксерскую грушу. Он тоже довольно часто контратаковал, и удары его достигали соперника. Правда, в отличие от ученика наставник ни разу на полу не оказался.
Мефодия роняли на пол и возили по нему с такой регулярностью, что после десяти минут поединка он даже наловчился предсказывать, когда и как снова грохнется на камень; все зависело только от желания мастера. Об акробатике, с которой проверенный начал поединок, пришлось забыть. Впрочем, Мигель акробатикой отнюдь не брезговал и блистал ею при каждом удобном случае.
Права Кимберли: когда уж тут скучать!..
Видимо, инструктор получил от смотрителей телепатический приказ, так как, не закончив очередную атаку, прекратил бой и, скрестив руки на груди, отошел в угол зала. Мефодий как раз решал, стоит ли дожидаться удара наставника или просто упасть на лопатки заблаговременно, поэтому не сразу понял, что оставлен в покое. Бой закончился, но подопытный продолжал молотить кулаками пустоту перед собой. Когда же до него дошло, что тест завершен, он, стараясь сохранить остатки достоинства, вальяжной походкой (правда, при этом хромая и пошатываясь) удалился в противоположный угол.
– Мастер бился не в полную силу! – заявил Сатана, очевидно недовольный тем, что голова подопытного все еще на плечах. – Где истинная боевая ярость? Это не испытание, а какие-то танцы землекопов!
Мефодий хотел было вступиться за Мигеля – ничего себе танцы, ни одного живого места на теле не осталось! – но, к его удивлению, остальные трое смотрителей Сатану поддержали.
– Думаю, следует усложнить испытание, – подытожил Гавриил. – Смотритель Бегущий Бизон, прошу вас!
Шайен подошел к пульту на стене и нажал на нем несколько кнопок. Тотчас пол под ногами Мефодия задрожал и медленно, будто надуваемая компрессором резиновая лодка, стал из идеально ровного превращаться в некое подобие Гималаев в миниатюре. Не успел проверенный опомниться, как он уже стоял на крутой горке. Мигель в это время пытался выкарабкаться из расщелины, в которой умудрился очутиться. Мгновение, и полигон 214 стало попросту не узнать: теперь на нем можно было практиковаться в скалолазании.
Но на этом метаморфозы не завершились. Едва пол прекратил движение, как из-за стены донесся странный звук. Характер звука вызывал ассоциации с гигантским унитазом, у которого нажали на смыв. Мефодий в беспокойстве стал озираться по сторонам. Мигель выругался и, очевидно догадываясь, что сейчас произойдет, поспешил занять ближайшую к нему возвышенность.
Вода хлынула из открывшихся в полу клапанов и начала прибывать такими темпами, что могла бы заполнить помещение до потолка минуты за две. Однако ей этого не позволили, и лишь только впадины вокруг возвышенностей оказались затоплены, Бегущий Бизон вернулся к пульту и прекратил моделирование Всемирного Потопа.
– Вот это совершенно меняет дело! – злорадно воскликнул Сатана, глядя сверху на раскинувшийся под смотровой площадкой ландшафт с двумя исполнителями на пригорках, скуксившимися от нежелания мокнуть в холодной воде. – И все равно чего-то недостает, не находите?
Мефодию захотелось возразить: что вы, что вы, дескать, спасибо огромное, всего достаточно! Но, во-первых, Сатана обращался не к ним, а во-вторых, спорить с командованием было себе дороже. Поэтому оставалось лишь молча гадать, что же обрушится на них с Мигелем в качестве пикантной добавки.
Вишенками на торт оказались не снег или ураган, которые, в чем Мефодий не сомневался, в Колизее вполне могли быть вызваны, а двое мастеров из комендантского гарнизона. Явившиеся по приказу исполнители были коренными и, судя по тому, как уважительно разговаривал с ними Бегущий Бизон, весьма заслуженными бойцами. «Коменданты» отцепили слэйеры, оставили их на смотровой площадке и через шлюз спустились вниз.
«Сейчас или утопят, или разорвут на части, как доберманы! – с тоской подумал Мефодий. – А я даже не попрощался с Кимберли… Отдадут ей, бедняжке, мои косточки в полиэтиленовом пакете, и повезет она их в Староболотинск на погребение…»
Вновь с удвоенной силой разболелась голова и заныло усталое и разбитое во всех местах тело. Странно, но почему-то именно сейчас захотелось съесть торт из мороженого, покрытый шоколадной глазурью и посыпанный ореховой крошкой; захотелось настолько остро, что даже слюнки потекли. От столь несвоевременной мысли, а может, просто от безысходности Мефодий так широко заулыбался потиравшим кулаки мастерам, что те на секунду опешили и остановились, ожидая от него подвоха. Но потом пожали плечами и продолжили окружать проверенного, не сомневаясь в собственной победе.
Мефодий и не пытался вступать в открытый бой с тремя мастерами сразу – это было равносильно прыжку в карьерную щебнедробилку. Цель Ятаганова выражалась коротким словом: выжить! Здесь уже не приходилось задумываться о сложных сценариях обороны, следовало придерживаться принципа «чем меньше возле тебя противника, тем лучше». Проще говоря, проверенный сочетал бегство с короткими яростными контратаками.
В какой-то степени видоизмененный рельеф полигона даже помогал. Противникам Мефодия приходилось думать не только об атаке, но и о том, чтобы устоять на ногах, в то время как для него устойчивость приоритетом не являлась. Когда требовалось, он мог убежать на четвереньках, съехать со склона на животе, а то и просто плюхнуться в ближайший водоем, совершенно не заботясь о том, как выплыть, – все равно рано или поздно кто-либо из мастеров извлекал его оттуда за шиворот.
Все-таки Сатана оказался прав – в предыдущем бою Мигель действительно по старой дружбе сдерживал силу своих ударов. Пришлые мастера лупили Мефодия от всей души. Что за инструкции дал им Бегущий Бизон – неизвестно, но складывалось впечатление, будто подопытный был представлен «комендантам» Сатиром или Циклопом. Мефодий не успевал вправлять выбитую челюсть и свернутый нос, поскольку в нормальном положении они оставались от силы полминуты. Промокший насквозь, Мефодий перепрыгивал с горки на горку, тут же, сбитый подсечкой, скатывался вниз, окунался в холодную воду, вскакивал, получал очередную порцию тумаков, изредка умудрялся ответить сам, вырывался и снова бежал на горку, едва успевая перевести дух. Потом вся история повторялась, только, вопреки известному афоризму, далеко не в виде фарса…
Делить это избиение на раунды никто из стоящих на смотровой площадке не собирался. Счет времени Мефодий не вел, однако понял, что продолжаться сие зубодробительное действо будет долго – смотрители явно ожидали от него нечто особенное. Вот только если под этим «нечто» подразумевалась его победа, значит, до финала оставались еще годы, а то и десятилетия…
– Живучий же, гад! – проворчал один из «комендантов», выдергивая Мефодия из воды и сворачивая ему нос в одиннадцатый или двенадцатый раз – Мефодий статистику собственных повреждений уже не вел. – Из-за какого-то проверенного столько хлопот!
– И не говори! – согласился второй, разрешая Мефодию подняться на ноги, но лишь для того, чтобы ударить его ногой в солнечное сплетение. – Все равно что манекен колошматить! Откуда приволокли этого непрошибаемого?
– Мой ученик! – с гордостью сообщил Мигель, догоняя падающего воспитанника и добавляя ему по ребрам. – Может, слышали – это он от Афродиты кусочек отрезал!
– Да ну?! – удивились «коменданты» и, очевидно не поверив Мигелю, догнали Мефодия, остановили его ногами, будто футбольный мяч, после чего у него же и поинтересовались: – Так это правда был ты?
– Я! – подтвердил подопытный, пытаясь удрать от «комендантов» на четвереньках.
– А ты, должно быть, крутой малый! – уважительно заметили коренные, пасуя Мефодия друг другу увесистыми пинками. – Покалечить небожителя – не каждому смотрителю по плечу.
– Да что там, парни! – с энтузиазмом подключился к ним Мигель. – Просто повезло тогда новобранцу, и все дела!
– Мне бы хоть раз так повезло! – бросил в сердцах один из «комендантов», выпинывая Мефодия «за боковую линию» – к стене Колизея. – Торчишь тут десятилетиями, как крот, хорошо хоть в отпуск на поверхность два раза в год отпускают.
– Да, никаких радостей в жизни! – поддержал его другой. – И если бы не эти редкие минуты разрядки, совсем бы от скуки передохли… Ты смотри, что делает! – И отпрянул назад, поскольку подскочивший с пола Мефодий пошел в очередную контратаку и умудрился заехать «коменданту» по физиономии.
Никаких сюрпризов эта неравная схватка не преподнесла и завершилась именно так, как должна была завершиться. В конце концов, выдержать подряд три мастерских удара ногой в голову мог либо безмозглый, либо мертвец. Мефодию для нокаута хватило бы и двух, но Мигель об этом не знал, так что последний его удар в принципе был лишним…

Череда из непонятных шумов, больше всего похожих на океанский прибой, и ярких вспышек перед глазами медленно трансформировалась в голове Мефодия в некую калейдоскопическую цветомузыку. Было в этой цветомузыке неземное блаженство, да и просто лежание без движения сейчас являлось для исполнителя ни с чем не сравнимым наслаждением. Даже боль во всем теле не могла испортить ощущения плавного полета в сверкающую всеми цветами радуги неизвестность.
Тело Мефодия куда-то долго волокли и затем куда-то водрузили. Отбитая спина ощутила жесткий операционный стол, на котором Бегущий Бизон и Сатана держали подопытного во время экспериментов над его мозгом.
Шальные обрывки смотрительских разговоров вклинились в наполнявшую голову цветомузыку:
– Целый час против трех мастеров… Считаю, что до дня игрек нашему «самсону» осталось совсем немного… – голос Бегущего Бизона.
– Да, зрелище удалось на славу! А я считал, что он сдастся на десятой минуте… – занудный баритон Сатаны.
– Кто станет донором? – снова голос Бегущего Бизона.
– Я! Я дал на это добро, и я вправе решать, чей гормон будет взят для Проекта… – смотритель Гавриил; голос взволнованный, но тем не менее уверенный.
– Я так и знал, что мне не доверят стать донором! Начнутся потом у подопытного проблемы, сразу пойдут разговоры: «А чего вы хотели? Сатанинский гормон как-никак!..» – Сатана передразнивает Главу Совета.
Бегущий Бизон:
– Поддерживаю ваше решение, смотритель Гавриил. Что ж, еще несколько подготовительных процедур, и переходим к главной стадии Проекта… Вы никуда не отлучаетесь в ближайшие пару недель?
Гавриил:
– Позавчера поступил доклад от смотрителя Пенелопы, что в Ницце обнаружен еще один кандидат на деблокирование с меткой Хозяина. Слетаю на пару дней, надо убедиться, правда это или нет, но ко дню игрек вернусь обязательно.
Цветомузыкальная симфония в голове исполнителя прекратилась, так и не дойдя до финала, а на ее место вернулась прежняя головная боль, вонзившаяся в мозг пучком раскаленных игл.
Смотрители Бегущий Бизон и Сатана продолжали свою ответственную эпохальную работу.

Мефодий не помнил, каким образом он вернулся в их с Кимберли жилой отсек, однако, придя в себя, констатировал, что находится именно там, а не где-то еще. Последним четким воспоминанием Ятаганова был ботинок инструктора, бьющий его в лоб, а дальше шли сплошные провалы и обрывки смотрительских разговоров, которые вполне могли быть просто посттравматическими галлюцинациями.
Мефодий с трудом разлепил глаза и посмотрел на окружающий мир словно через смотровую щель танка.
– Только не подходи к зеркалу! – предупредила его сидевшая у изголовья Ким. – А то увидишь там картину Пикассо и подумаешь, что рехнулся.
– Кажется, я провалил тест, – неуверенно произнес Мефодий, ощупывая собственное лицо.
Кимберли была права. Его лицо действительно напоминало портрет работы Пикассо периода кубизма: отбитые чуть ли не до квадратной формы уши, вздувшиеся щеки, глаза как прорези в рыцарском шлеме, несимметрично выпирающие вперед губы… Здорово досталось подопытному на орехи! А какие надежды возлагало руководство Проекта на прогресс боевого мастерства просвещенного исполнителя…
– Тогда проваливай свои тесты дальше! – усмехнулась Ким. – Если за каждый проваленный тест тебе будут дарить такие вкусности, думаю, вообще нет смысла работать с полной отдачей.
– Ты это о чем? – оживился Мефодий, приподнимаясь на локтях и принюхиваясь. Ему давно показалось, что в отсеке витает ностальгический аромат чего-то далекого и нереального. Аромат, принятый Мефодием за обонятельную галлюцинацию, – продукт воображения усталого и сотрясенного мозга.
Впрочем, то, что стояло сейчас на столе, было продуктом отнюдь не воображения, а вполне конкретного кулинара. Подопытный даже несколько раз моргнул глазами-щелочками, стараясь прогнать пришедшее из мимолетной мечты наваждение…
Большой, размерами с колесо мотороллера, торт занимал почти половину стола. Его шоколадные башенки, розочки и прочие декоративные детали отливали аппетитным блеском в тусклом освещении отсека. Ореховая крошка создавала иллюзию, что торт припорошен свежевыпавшим снежком. Мефодий скорее мог представить у себя на столе зажаренного на вертеле оленя, чем этакое чудо из чудес.
– Торт! – только и сумел произнести пораженный исполнитель. – Настоящий торт! Где ты его взяла?
– В кондитерской за углом купила! – съехидничала Ким, но потом пояснила: – От повара «комендантов» доставили. Сказали: подарок тебе от Главы Совета за успешное прохождение подготовительного периода. Только порекомендовали съесть быстрее, а то растает.
– Так он еще и из мороженого! – вконец ошалел от счастья подопытный и вскочил с кровати с несвойственной избитому страдальцу прытью.
– Еще просили передать, что тебе выделен двухдневный отдых, – добавила Кимберли. – Рекомендую отоспаться как следует.
– Отосплюсь, – заверил Мефодий, осторожно подкрадываясь к торту, словно тот мог спрыгнуть со стола и броситься наутек. – Ну что сидишь? Обходи с другого фланга и уничтожай, пока Гавриил не решил, что слишком добр ко мне, и не забрал его обратно!
– Да, тяжелый случай… Типичная паранойя, развившаяся в связи с перетренированностью и глубоким истощением, – сочувственно глядя на друга, вздохнула Ким, но инициативу его тем не менее поддержала.
– Ну, милая… про глубокое истощение я бы не говорил, – возразил Мефодий, вонзаясь в торт самой большой найденной в отсеке ложкой. – Думаю, что для твоего подарка сил вполне хватит… Больше всего боялся, как бы мне на этих тестах не отбили все без исключения, но ребята попались хорошие, понимающие. Ведь у тебя тоже есть для меня подарок, не так ли?
– А приказ отсыпаться? – напомнила Ким.
– Давай считать твой подарок средством от бессонницы. Так что никаких нарушений режима не ожидается.
Видимо отыскав в доводах друга толику здравого смысла, Кимберли согласилась, но с условием, что завтра он на эту тему даже не заикнется. Мефодий все условия Ким принял безоговорочно, поскольку знал, что к утру сил у него как раз и останется лишь на спокойный здоровый сон.

– Самсон был коренным, причем одним из первых коренных, которых касалась рука самого Хозяина, – объяснял Гавриил Мефодию, в то время как Кимберли и двое ее ассистентов подготавливали одну из лабораторий-операционных Сатаны. – Тогда мы посчитали, что для нашего Проекта Самсон будет наиболее подходящей кандидатурой. Оказалось совсем наоборот…
Мефодий в нелепой больничной пижаме сидел на диване в ожидании начала операции. И хотя Бегущий Бизон и Гавриил предстоящую процедуру полноценной хирургической операцией не считали, другое определение дать ей было сложно, а потому исполнитель слегка нервничал. Как и тогда, почти год назад, при собственном деблокировании, Мефодий чувствовал поступающие в его мозг от смотрителя Гавриила успокоительные телепатические сигналы. Однако сегодня, когда мозг подопытного уже не был мозгом простого землекопа, помощь смотрителя была скорее символической и блаженной эйфории почти не вызывала.
– Почему же вы не свернули первый Проект, когда все пошло наперекосяк? – поинтересовался Мефодий. Беседа была сейчас для него наилучшим успокоением.
– Доброволец не пожелал, да и мы… – Гавриил осекся, словно у него, одного из самых развитых людей на планете, не нашлось оправдания. – Да и мы хотели узнать, чем все это закончится… Узнали! Сначала понадеялись на его идеальный организм. Потом выяснили, что тот с трудом поддается вмешательству, а нововведения, что уже внесены, – совершенно необратимы. У Самсона было два пути – либо выйти из Проекта и на всю жизнь остаться неполноценным исполнителем, практически инвалидом, либо идти вперед, к полной победе или полному поражению… А он был такой же, как ты, – упрямец из упрямцев.
– Ну, раз я до сих пор участвую в Проекте, – усмехнулся Мефодий, – выходит, что мое упрямство – это скорее добродетель, чем порок?
– В чем-то да, в чем-то нет, – туманно ответил Гавриил. – Как любит говорить смотритель Иошида, у всего на свете есть как минимум две стороны, и на любую из этих сторон можно смотреть с разных углов…
В процедурную вошли Бегущий Бизон и Сатана, оба в облачении хирургов, выяснили, что операционная еще не готова, и опустились в кресла напротив Гавриила и Мефодия, держа руки в резиновых перчатках перед собой, дабы соблюсти стерильность.
– Смотритель Бегущий Бизон! Исполнитель Мефодий попросил посвятить его в суть предстоящей процедуры, но я оставил эту почетную обязанность для вас, – произнес Гавриил и, устало закрыв глаза, откинулся на спинку кресла.
– Благодарю за оказанное доверие, – кивнул шайен, после чего развернулся к Мефодию и первым делом спросил: – Помнишь нашу недавнюю беседу о принципах победы? – Разумеется, Мефодий помнил. – Тогда мы не стали вдаваться в некоторые детали, – продолжил Бегущий Бизон. – Такие, как, скажем, первопричины силы и скорости воина. А вот сейчас, наоборот, я не хочу углубляться в философские темы – времени на это уже нет, – а просто задам тебе элементарный вопрос: почему сегодня ты пробегаешь восемьдесят километров в полтора раза быстрее, чем до начала Проекта?
Манера общения смотрителя-индейца никогда не нравилась Мефодию: вопросы – ответы, словно поучает нерадивого школьника, когда может с таким же успехом спокойно рассказать все, что требуется. Иногда на это просто не обращаешь внимания, а иногда, особенно в присутствии посторонних, это ужасно нервирует.
– Ваше мудрое руководство, – со скрытой издевкой ответил проверенный. – Редко я пробегал эту дистанцию по одному разу. Тут уж волей-неволей натренируешься.
Гавриил, не открывая глаз, едва заметно усмехнулся. Бегущий Бизон, однако, не обратил внимания на сарказм подопытного.
– Все правильно – тренировки! А в чем вообще смысл тяжелых регулярных тренировок?
Мефодий хотел без обиняков ответить, в чем лично он видит смысл этих регулярных не то забегов, не то заплывов по глубокому снегу при любой погоде… Но воздержался – слишком много сарказма не простит даже такой невозмутимый тип, как шайен. Не простит и отыграется потом на Мефодии при помощи все тех же пробежек.
– Адаптация, – ответил Мефодий. – Связки и мускульные ткани укрепляются, организм привыкает к возросшему потреблению кислорода и питательных веществ. Нервная система начинает быстрее реагировать на раздражители, что в конечном итоге приводит к ускорению химических реакций как внутри головного мозга, так и во всем теле. Ничто не отделимо друг от друга. Таким образом, человек поднимается на определенную ступень развития, становясь в чем-то совершеннее себя вчерашнего и более уверенно делая прогнозы насчет себя завтрашнего… – И, весьма довольный, подытожил: – Без труда не вытащишь и рыбки из пруда! Как видите, смотритель Бегущий Бизон, без философии опять не обошлось!
– Отставить философию, – отмахнулся шайен. – То есть в конце концов все свелось к частоте нервных импульсов и скорости химических реакций в клетках, а также способности головного мозга контролировать их, ты это хочешь сказать?
– Ну, если подумать… Да.
– Еще вопрос по теме: что такое катализаторы?
– Вещества, которые ускоряют, замедляют или вообще изменяют ход химических реакций… Как, например, адреналин у землекопа и исполнителя. Напугайте землекопа хорошенько, так он и исполнителю по шее накостыляет! Правда, у землекопа впрыск адреналина ради его же блага автоматизирован, но мы способны использовать адреналин когда вздумается и в любой нужной дозе.
– Хорошо, что сам про адреналин вспомнил, – заметил Бегущий Бизон. – Адреналин очень мощный катализатор, сохранять под его воздействием невозмутимость духа могут только исполнители. Однако, я так понимаю, про смотрительскую разновидность адреналина тебе пока ничего не известно?
– Есть и такая? – удивился Мефодий. – А я раньше думал, что вам эта добавка вообще не нужна. С вашими-то возможностями!
– Подобие адреналина, исполнитель Мефодий, имелось даже у Хозяина. Только следует провести разграничение. Адреналин землекопа и адреналин исполнителя – это практически одно и то же вещество. Адреналин смотрителя от них отличается. Он имеет усовершенствованную, более сложную многоструктурную формулу. Смотрительский адреналин способен на такое ускорение химических реакций в организме, какое неминуемо приведет простого исполнителя и тем более землекопа к гибели.
– Я понял! – осенило Мефодия. – Вы собираетесь закачать мне адреналин смотрителя, чтобы после ваших экспериментов я стал первым исполнителем, который сможет левитировать!
– Ух ты, как разогнался! – подскочил в кресле, казалось, дремавший Гавриил, а Сатана и вовсе захохотал. – Летать!.. Прав был твой соотечественник: «Рожденный ползать летать не может!» Летать – это нечто более сложное, чем простая корректировка мозга и пересадка адреналина. Да и не будет никакой подачи! Не отдам я тебе свои надпочечники, не надейся! Они мне самому еще понадобятся.
– Мы возьмем у смотрителя Гавриила из надпочечников лишь пункцию железы, – продолжил Бегущий Бизон, – и поместим в твои. Смотрительская железа перенастроит твою железу и в течение некоторого времени произведет полную реконструкцию твоей адреналиновой формулы. Ты – исполнитель с очень быстрым темпом прогресса и способен легко адаптироваться к экстремальным нагрузкам. Поэтому мы склонны считать, что реконструкция адреналина не скажется на твоем здоровье отрицательно.
– Хотелось бы надеяться, – пробормотал Мефодий.
– Все это время твои тело и мозг тестировались и подготавливались только к одному: смене исполнительского адреналина на более мощный – смотрительский. В этом заключается коренное отличие второго Проекта от первого, где усовершенствование пытались осуществить при помощи других методик. Нельзя сказать, что мы удовлетворены всеми результатами. Есть ряд отклонений, в частности твои постоянные головные боли. Но в целом анализ подготовительного периода обнадеживает.
– И что будет после того, как меня перезаправят новым адреналином? – полюбопытствовал Мефодий.
– Поглядим, – неопределенно пожал плечами Бегущий Бизон. – Кто знает, вдруг и впрямь полетишь…

За свою короткую, но насыщенную событиями жизнь Мефодию уже приходилось говаривать: «Да, это дерьмо, в которое я сейчас вляпался, просто сущий ад!» Со временем пережитых критических ситуаций за плечами проверенного накопилось столько, что в конце концов стало невозможно определить, какой из виденных им «адов» самый сущий и отвратительный.
На данный момент отвратительнее того состояния, в котором он пребывал, подопытный не припоминал. Сегодняшний ад Мефодия имел вид отделанной мягкой обивкой палаты для буйнопомешанных, палаты, в которой не было никакой мебели, даже кровати. Впрочем, мебель Мефодию все равно не пригодилась бы – ни лежать, ни сидеть, ни тем более стоять нормально он не мог.
Несмотря на мягкий облик нынешнего ада, дружелюбием от него не веяло. Веяло скорее злым равнодушием санитара-надзирателя за агрессивными психами, на корню пресекающего любые нежелательные поступки. И хоть изоляция Мефодия была организована во благо как его, так и окружающих, мягкие белые стены давили на психику подопытного, не помогая, а лишь усугубляя его страдания.
Разумеется, в изоляторе для буйнопомешанных – или как он назывался в лабораториях Сатаны? – Мефодий очутился отнюдь не за прилежное поведение. Операция по реконструкции его адреналина шла довольно успешно вплоть до того момента, пока процесс преобразования не заработал на полную мощь. А началось это еще на операционном столе.
Реконструкция адреналина на поверку оказалась не так безобидна, как предполагалось. Конвульсии подопытного от конфликта в его крови сразу двух разновидностей адреналина были столь чудовищные, что едва не разорвали тело Мефодия на куски. Выяснилось, что возникшая проблема была смотрителями не предусмотрена, и, пока они утихомирили мечущегося по операционной Мефодия мягкими гравиударами, тот успел натворить немало бед, разнеся операционную словно осколочная граната. А поскольку попытки спеленать буйствующего исполнителя результата не дали – он шутя разрывал кожаные ремни и сгибал стальные носилки, – его решили запереть в изоляторе.
По осмысленному взгляду Мефодия было видно, что он продолжает пребывать в сознании, однако ни контролировать свои резкие телодвижения, ни нормально разговаривать попросту не может. Проект «Самсон-2» впервые оказался на грани срыва.
Тело Мефодия не подчинялось ему абсолютно. Казалось, мысленные команды просто пропадают на полпути к конечностям, а если и достигают их, то исполняются теми крайне непредсказуемо. Подопытный махал руками как плетьми, прыгал под потолок и на стены. Его трясло так, что даже когда он падал на пол, то продолжал подпрыгивать словно напружиненный. Сердце исполнителя трепыхалось с неимоверной частотой, а температура тела колебалась у отметки «при смерти». Еще немного, и кровь могла свернуться прямо в артериях и венах, образовав в них неисчислимые тромбы. У Мефодия не получалось расслабиться и просто полежать, поскольку он натуральным образом забыл, как это делается…
Бывало, смотрители прижимали подопытного легкими гравиударами к стенам изолятора и пичкали его релаксантами, но пользы от лекарств было мало. С тем же успехом можно было пытаться кубиком льда охладить чан кипящей воды.
На двери изолятора имелось заделанное непробиваемым стеклом оконце. С момента помещения подопытного в карантин кто-нибудь из участников Проекта постоянно следил за вышедшим из повиновения исполнителем. По большей части это была верная Кимберли, не имеющая возможности Мефодия даже покормить. Ким просто стояла и молчала, взгляд ее был полон печали и выражал столько страдания, сколько не было во взгляде самого проверенного. Мефодию хотелось обнять и утешить ее, но сделать этого он не смог бы, даже если бы очень захотел. Своими неконтролируемыми объятиями он просто-напросто переломил бы Кимберли позвоночник.
Смотрители наблюдали за подопытным обычно вместе и при этом, судя по всему, вели между собой долгие телепатические дискуссии. Темы их дискуссий были для Мефодия очевидны: следует ли сжалиться над бешеной собакой и пристрелить ее, выведя из Проекта, или все же дать ей перебеситься – авось что-нибудь да получится. Изредка до исполнителя долетали их телепатические вопросы о самочувствии, на которые он отвечал единственным, что был в состоянии четко сформулировать: «Жив!» Но обычно исследование мозга взбесившегося проверенного шло без его ведома, и все решения о судьбе Мефодия принимались за его спиной.
Часто вместе со смотрителями приходил Мигель, вид у которого был почему-то виноватый, будто это он являлся причиной постигших Мефодия неприятностей. Мигель молча маячил за смотрительскими спинами, иногда оставался после ухода смотрителей, о чем-то беседовал с поникшей Кимберли – видимо, обнадеживал – и, так же виновато глядя под ноги, удалялся.
Единственным положительным моментом ситуации являлось то, что состояние исполнителя оставалось хоть и критическим, но стабильным. Только это удерживало Главу Совета от немедленного сворачивания Проекта.
Сил у Мефодия после всех тестов оставалось мало; за дни непроизвольного буйства они иссякли вовсе. Обессилев и закончив терзать обивку изолятора, подопытный упал на пол и больше не поднимался, лишь часто вздрагивал будто при разряде электрического тока. Сознание Мефодия балансировало на грани бытия и небытия, периодически пересекая эту грань и каждый раз возвращаясь обратно. Жить не хотелось, но на смерть, как ни парадоксально, сил тоже не было.
Едва жертва адреналиновой экспансии прекратила сходить с ума и затихла, как к ней в палату тут же ворвались смотрители и ассистенты. Они спеленали подопытного особо прочной смирительной рубашкой и утыкали капельницами с питательным раствором, однако не настолько энергетическим, чтобы бешенство вновь обуяло его. Проделав все необходимое, взяв анализы и проведя в изоляторе уборку, участники Проекта удалились, предосторожности ради все же не став снимать с Мефодия сильно жавшую в плечах смирительную рубашку. Ким хотела было остаться, но Бегущий Бизон ей это категорически запретил.
Спеленутый туже, чем подготовленный к мумифицированию фараон, проверенный опять очутился в тоскливом одиночестве. Через некоторое время буйство вернулось, и Мефодий принялся елозить по полу изолятора, правда, редкими вялыми движениями – сказывалась малая калорийность питательного раствора и повышенная доза успокоительного.
Битва двух разновидностей адреналина в крови Мефодия продолжалась…

Кимберли открыла глаза, мгновенно пришла в себя и поняла, что, несмотря на нервотрепку последних дней, сумела ненадолго задремать.
Впрочем, ничего себе ненадолго! Проспать три часа в жестком кресле, причем так крепко, что даже ни разу не поменять позы! Что ни говори, а постоянное волнение здорово выматывает. Тем более волнение за жизнь любимого человека…
Уже через секунду Кимберли догадалась: пока она спала, что-то стряслось. Доносившийся ранее из изолятора шум прекратился. Ни возни, ни криков, ни ударов ногами в стену… За весь срок заточения Мефодия в изоляторе не было минуты, которую бы он провел в спокойствии; теперь же за дверью изолятора стояла тишина.
Мертвая тишина.
Кимберли метнулась к смотровому окошку и едва не расплющила себе нос, припав к стеклу. Нехорошие предчувствия терзали ее и мгновенно выветрили из головы остатки сна.
То, что увидала Ким за сверхпрочным стеклом, одновременно обрадовало и напугало ее. От таких противоречивых чувств девушка растерялась. Ей захотелось кричать, но вот от чего – от радости или от испуга, – опять непонятно…
Естественно, Мефодий никуда из изолятора не делся и, к великой радости Ким, не умер. Но он и не спал, что могло также объяснить его спокойное состояние. Скрестив ноги в позе Будды и сложив руки на животе, Мефодий сидел напротив двери, и во взоре его было такое умиротворение, какого Ким еще ни разу не видела. Взгляд проверенного, мягкий и одновременно цепкий, как тонкая капроновая сеть, парализовал Кимберли на месте. Разорванная смирительная рубашка валялась у его ног, будто побежденный участником первого Проекта Самсоном лев.
– Я в полном порядке, – прошептал одними губами Мефодий, но Кимберли тем не менее прекрасно его расслышала. – Выпускай меня.
В ответ Кимберли лишь молча помотала головой.
Неудержимое желание броситься к пришедшему в себя другу не позволило Ким забыть о данном ей приказе. Приказ этот предписывал сначала доложить о любых изменениях самочувствия подопытного смотрителям, а только потом предпринимать какие-либо действия. Но прежде чем броситься на поиски Бегущего Бизона, Кимберли все-таки не удержалась и наградила Мефодия через стекло воздушным поцелуем – пусть скупым, но зато самым искренним подарком.

Смотрители Бегущий Бизон и Сатана кружили вокруг подопытного словно пара акул возле упавшего в воду рыбака. Складывалось впечатление, что смотрители опасаются стоящего перед ними исполнителя, еще несколько часов назад метавшегося в безумстве, а теперь непоколебимого как скала.
– Предварительная проверка всех систем организма, включая головной мозг, никаких аномалий не выявляет, – проинформировал Сатану Бегущий Бизон. – Что по вашим наблюдениям?
– Аналогично, – подтвердил Сатана. – Остатки старого адреналина несущественны и продолжают активно видоизменяться. Думаю, через шесть-семь часов я не обнаружу их вовсе.
– Вы наблюдаете повышенную скорость отклика головного мозга подопытного на телепатические запросы?
– Да, это действительно не имеющая аналогов скорость телепатической связи с исполнителем! Связь устойчивая, и сигнал отзыва отчетлив! Я бы даже сказал, что параметры телепатической связи с этим исполнителем вплотную подходят к стандарту «смотритель – смотритель».
– Теперь мы сможем контролировать его на расстоянии в полтора раза большем, чем раньше.
– А ну-ка, мой специальный тест… – Сатана приблизился к Мефодию, некоторое время стоял, глядя мимо него, а затем ни с того ни с сего залепил подопытному звонкую пощечину.

Мефодий знал, что получит от Сатаны пощечину, еще тогда, когда ладонь смотрителя начала движение. Осознавая, что перехватить стремительную смотрительскую руку он все равно не успеет, Мефодий лишь напрягся и встретил пощечину не пошатнувшись и не изменившись в лице.
Перед глазами замелькали искры, во рту появился привкус крови – несмотря на малоактивный образ жизни Сатаны, удар у него был на диво крепок.
– Вы только гляньте: никакого гнева! – хохотнув, проговорил Сатана. – Неплохой самоконтроль. Вот лицемер, даже глазами не блеснул! А если еще одну?..
– Прекратите, смотритель Сатана! – разнесся под сводами зала голос Гавриила, экстренно вызванного сюда Ким с заседания Совета смотрителей. – Ваши тесты по отношению к подчиненным негуманны… Хотя, конечно, не лишены объективности. Предварительная проверка?
– Завершена! – отрапортовал Бегущий Бизон. – Итоги позитивные!
– Тогда немедленно на тестирование. И никаких поблажек, даже микроскопических!..

Сегодня Бегущий Бизон погнал Мефодия на пробежку другим маршрутом – тем, который они раньше никогда не проходили.
Особенности старого маршрута Ятаганов зазубрил наизусть – все трещины, провалы, преграждающие путь скалы. И пусть Бегущий Бизон не заставлял подопытного бегать с закрытыми глазами, исполнитель прикинул, что если бы постарался, то через десяток тренировок мог бы пробежать всю дистанцию вслепую. Вот и на этот раз проверенный привычно двинулся было на восток, но Бегущий Бизон грозным окриком остановил его и указал в сторону возвышающихся на северо-западе скальных хребтов.
Мефодий чувствовал себя на редкость бодрым, словно всю прошедшую неделю не метался в бешенстве, а преспокойно спал сном праведника. Слабая головная боль не мешала Мефодию наслаждаться окружающей природой, по-северному мрачной, но все равно куда более привлекательной, нежели опостылевшие интерьеры подземелья.
Ветер утих, как будто сделал одолжение лучшему другу, с которым за прошедшие месяцы пронесся бок о бок не одну тысячу километров. Полная луна озаряла окрестности, и заметенные снегом пространства просматривались до горизонта. Снег поскрипывал под ботинками, дыхание было ровным, и, если не обращать внимания на левитировавшего над головой Бегущего Бизона, то и дело понукавшего подопытного телепатическими командами, ничто не отвлекало Мефодия от созерцания гренландских красот.
Бег по ровной поверхности не продемонстрировал никаких новых возможностей подопытного – хорошая исполнительская скорость, – однако ведь не зря Бегущий Бизон поменял ему маршрут. Причина этого стала ясна сразу, как только исполнитель достиг каменистого, высотой с десятиэтажный дом, скального хребта. Отвесные склоны хребта с намерзшими на них сосульками и снеговыми шапками стеной преградили дорогу, своим грозным видом намекая проверенному о поиске обходных путей. Возможно, неприступность хребта намекала о подобном и Бегущему Бизону, но тот, как выяснилось, намеки отказывался понимать категорически, хотя, по утверждению некоторых антропологов, индейцы, как никакие другие народности, понимают язык живой и неживой природы.
– Ставлю задачу! – прокричал шайен, взлетев на вершину хребта. – Через минуту ты должен стоять по другую сторону этой гряды! Я не связываю тебя в действиях – можешь лезть на гору, а можешь бежать в обход. Решай сам!
Безусловно, Мефодий слышал изречение, что умные в гору не ходят. Однако данный тест определял наличие не ума, а как раз того, для чего ум, согласно другому известному изречению, не требовался. Этот летающий краснокожий остряк явно пошутил насчет выбора средств – бег в обход отнял бы у исполнителя не минуту, а как минимум полдня. Так что на самом деле выбора не было, а время, отпущенное смотрителем на выполнение задачи, уходило…
Яростный бросок Мефодия на отвесный склон был сродни тому, который много лет назад совершил на Военно-Грузинской дороге некий отец Федор, когда стащил колбасу у двух зазевавшихся концессионеров и спасался от их справедливого возмездия. И отца Федора, и исполнителя гнал в гору повышенный выброс адреналина, вот только у первого он был вызван страхом за свою шкуру, а второй впрыснул адреналин себе в кровь усилием воли.
Только сейчас Мефодий почувствовал, что означает образное выражение «кровь кипела». Кровь его и вправду бешено носилась по всем кругам кровообращения, сердце стучало клапанами быстрее бензонасоса гоночного автомобиля, а головной мозг, получивший повышенную порцию кислорода, едва не загудел от избытка выдаваемых конечностям команд. Конечности, в свою очередь, заработали так, что одежда на проверенном затрещала по швам.
Время для Мефодия стало ощутимо едва ли не физически и практически остановилось. Окружающее пространство превратилось в тоннель с вершиной хребта на противоположном конце – цель, на достижение которой осталось всего пятьдесят секунд. Пальцы упирались в выступы, а если вместо выступов попадалась щель – вгрызались в нее будто альпеншток. Ноги касались камней лишь на мгновение, толкали тело вверх и тут же в прыжке ловили носками ботинок новую точку опоры.
Выскочил из-под ботинка и с грохотом сорвался вниз камень…
Плевать, при необходимости Мефодий может обойтись и без помощи ног, было бы только за что зацепиться пальцам!..
Вперед – и не бояться высоты!
Высоты?! Бояться?.. Даже сорвись подопытный со склона, у него всегда будет время сгруппироваться и безопасно приземлиться в глубокий снег, ведь падение с хребта займет секунд пять – лишь в два раза меньше того срока, за который Мефодий преодолел склон и очутился на вершине.
Пять секунд! Ты прав, Эйнштейн, иногда это действительно вечность…
Спускался со скалы Мефодий в два приема: сначала сиганул подобно архару на широкий выступ посередине склона, а затем с него – на землю. Внутреннее чутье подсказывало исполнителю, что отведенная ему минута еще не истекла.
Бегущий Бизон слетел с вершины, ступил на землю и принялся вышагивать туда-сюда перед замершим в стойке Мефодием. Смотритель сосредоточенно о чем-то размышлял, ухмыляясь при этом.
– Очень впечатляюще, – наконец заговорил он. – Признаться, я приятно поражен: такие темпы!..
Мефодий ощутил скрытое злорадство: похоже, он сумел-таки утереть вечному придирщику его огромный индейский нос! Но немое ликование проявилось в мыслях подопытного столь сильно, что шайен ощутил его даже несмотря на то, что был погружен в собственные раздумья.
Ошибка Мефодием была допущена непростительная. Бегущий Бизон поднял взгляд, нахмурился и покачал головой.
– Рановато пока радоваться, – произнес он, снова отрываясь от земли и взлетая на вершину хребта. – Сейчас результаты следует закрепить и, по возможности, улучшить. Мое упущение – я дал тебе заниженный норматив. Думаю, для твоей нынешней физической формы он лежит в пределах… тридцати секунд! Ну, что стоишь? Время пошло!..

Мефодий нутром чувствовал, что его посещение полигона 214, или так называемого Колизея, было тогда не последним. Подозрения подтвердились ровно через две недели после возвращения подопытного в строй, две недели, за которые он стер до кровавых мозолей пальцы рук, излазив все горы в окрестностях штаб-квартиры Совета. А троп в снегу он протоптал столько, что впору было какому-нибудь разведывательному спутнику заставить своих хозяев задуматься о таинственной активности гренландских эскимосов, бегающих кругами по леднику непонятно с какими целями. Но мировые разведки, к счастью, безлюдными голыми ландшафтами Гренландии не интересовались.
Во второй раз подопытный вышел на полигон гораздо увереннее. Вообще, уверенность в собственных силах теперь не оставляла Мефодия. Это была странная уверенность: если раньше, к примеру, перед лицом опасности исполнитель испытывал вполне объяснимое волнение, то сегодня, едва наставники подбрасывали ему сложную задачу, не волнение, а, наоборот, полное спокойствие овладевало Мефодием, после чего он начинал действовать совершенно не задумываясь. Фильтры подавления эмоций – старые помощники в форсмажорных обстоятельствах – теперь остались не у дел, занимая отведенные им участки головного мозга бесполезным балластом. Похоже, что «наука побеждать по Бегущему Бизону» – через сверхсилу к полному спокойствию, через полное спокойствие к полной победе – была не просто теорией…
Мефодий не стал жаться в угол как в прошлый раз, а вышел на центр зала, встал спокойно и устремил взгляд вверх – туда, где на смотровой площадке снова собрались свидетели прошлого мордобоя (правда, если начистоту, то по-настоящему битой в нем оказалась лишь одна морда). На первый взгляд самоуверенность господина Ятаганова смотрелась обычным гонором, недозволительным при его годовалом сроке службы, однако все присутствующие в Колизее знали, что за этой самоуверенностью скрывается.
– Что ж, проверенный исполнитель Мефодий, мы рады приветствовать тебя на заключительном этапе тестирования твоих новых качеств, – произнес со смотровой площадки Гавриил.
– Заключительном? – не поверил собственным ушам Мефодий. – Меня же уверяли, что я увижу свою смерть прежде, чем эксперименты закончатся?
– На данный момент твой мозг работает на сто восемьдесят процентов мощнее, чем до участия в Проекте. Работает даже стабильнее, чем мы рассчитывали. Дальнейшие эксперименты, как все мы единогласно решили, пока нецелесообразны – головной мозг все-таки живая ткань, и за полгода опытов он успел подустать. А чрезмерная усталость ведет к регрессу, который ни нам, ни тебе не нужен. Однако кто тебе сказал, что ты не увидишь собственную смерть?
– Значит, все-таки увижу… – вздохнул Мефодий. – И когда?
Смотрители заговорщически переглянулись, и на лицах их появилась угрюмая серьезность, которую проверенный счел дурным знаком. «Похоже, – подумал Мефодий, – у старичков для меня нехороший сюрприз. Ну что ж, видели мы их сюрпризы, посмотрим и на этот…»
Первым, по традиции, появился Мигель, которого считать сюрпризом, разумеется, было нельзя, а следовало воспринимать как обычную разминку перед предстоящим избиением. А то, что сегодня опять ожидается избиение, Мефодий не сомневался: обещали показать его собственную смерть – покажут; смотрители свое слово держат.
Мигель был серьезен и предельно сосредоточен. Он уже не бросался высокопарными словами о поиске Истины, а просто молча вышел в центр Колизея и кивнул ученику, предлагая начать поединок. Мефодий знал, что таким молчаливым его наставник бывает лишь в минуты крайней важности и растормошить его сейчас для разговора невозможно. Потому пришлось так же безмолвно отвечать на брошенный вызов.
Словно стремясь побыстрее завершить поединок, Мигель не стал дожидаться атаки подопытного, а ринулся на него сам, причем ринулся с поистине боевой свирепостью. Останься Мефодий на месте, мастер наверняка растерзал бы его на куски и разметал по Колизею. Ноги Мигеля пропеллерами рубили воздух, а кулаки с частотой отбойных молотков рассекали окружающее пространство…
Однако рубили и рассекали именно воздух и пространство, а не тело противника. Ловко маневрируя, Мефодий уходил от ударов инструктора за долю секунды до того, как они его настигали. Было в этом нечто завораживающее: подопытный не выполнял никаких атакующих действий – только нырки да уходы, – а мастер со всем своим богатым рукопашным арсеналом превратился в бесполезное демонстрационное оружие, предназначенное лишь для тренировки, но не для реального боя.
Для разнообразия Мефодий толкнул Мигеля легонько ногой в грудь, отчего мастер совершил точно такое же эффектное падение, какое месяц с небольшим назад здесь неоднократно показывал сам проверенный.
Позорно пропущенный удар от вчерашнего новобранца ввел Мигеля в еще большую ярость. Похоже, теперь наставник на полном серьезе вознамерился прикончить своего ученика. Темп ударов мастера возрастал, и уже Мефодию стало тяжело ограничиваться только защитой. Пришлось контратаковать, причем контратаковать так же свирепо, как и Мигель.
Мефодий по-человечески жалел постоянно сбиваемого с ног наставника и друга – терпеть прилюдное унижение было для опытного мастера явно в новинку. Однако ничего с собой поделать проверенный не мог. Сейчас он действовал так, как умел, и если со стороны все это выглядело неуважительно к «сединам учителя», что ж… Ведь именно этого безжалостного хладнокровия смотрители и Мигель от подопытного и добивались.
Пол в Колизее начал видоизменяться в самый разгар боя. Как в прошлый раз, кругом вздыбились холмы, а впадины между ними заполнились ледяной водой. Также без предупреждения в бой вступили свежие силы в лице мастеров комендантского гарнизона, вот только теперь их вышло не двое, а сразу четверо. На лице Мигеля заиграла злорадная ухмылка: наглый выскочка, которому сегодня повезло в схватке один на один, сейчас узнает, что везение его отнюдь не беспредельно…
Пятерых противников, причем не рядовых исполнителей, а профессионалов экстра-класса, можно было с чистой совестью считать той самой обещанной подопытному кончиной. Пять черных «молний» метнулись к Мефодию, и ни одна из них не могла промахнуться даже гипотетически. Однако спасибо Мигелю – он сумел подготовить проверенного к усложнению обстановки, своей повышенной агрессией задав подопытному нужный боевой настрой.
Паника в Мефодии умерла, не успев родиться, поскольку дополнительная порция смотрительского адреналина расставила все по местам. Глаза новобранца четко зафиксировали пять идущих на сближение «молний», а мозг мгновенно отдал приказ телу уйти с линии атаки, заставив подопытного подпрыгнуть почти до уровня смотровой площадки.
Одна за другой «молнии» ударили в пустое место…
Теперь Мефодий держал мастеров под неусыпным контролем. Мигель и «коменданты» скучились – на грамотное окружение стремительного противника они не имели времени – и кинулись на Мефодия одновременно, пытаясь смять защиту проверенного совместным бешеным натиском. Не раздумывая, подопытный бросился им навстречу, но не в центр атакующей группы, а во фланг, который удерживал один из «комендантов».
Круговой удар ногой в прыжке – тот самый, от которого раньше лениво уклонялся Мигель, – сегодня производился Мефодием со скоростью лопнувшего стального троса и убойную силу имел соответствующую. Нападавший, на которого обрушился удар, врезался в группу остальных мастеров и раскидал их по Колизею словно кегли. Двоим из «комендантов» подняться на ноги подопытный уже не позволил, оглушив их нечестным, но в его положении простительным ударом в затылок.
Двое боеспособных «комендантов» и наставник не стали разлеживаться в холодной воде и, оценив ситуацию, тут же рассеялись по Колизею. Они явно вынуждали Мефодия пуститься в погоню за одним из них и повернуться спиной к остальным – тактика, которая ранее применялась исполнителями в схватках с наиболее сильными Циклопами, Бриареями и Сатирами.
Мефодий сделал вид, что поддался на их уловку, и набросился на ближайшего «коменданта». Проверенный не уповал на удачу, он делал ставку прежде всего на скорость, которая у него была гораздо выше, чем у любого из мастеров. Так что, когда Мигель и оставшийся «комендант» подбежали к дерущимся, противник Мефодия уже без сознания сползал по стене, а подопытный встретил новоприбывших каскадом сокрушительных контратак.
Двое мастеров продержались ровно столько времени, сколько Мефодий подарил им из уважения. Чтобы хоть немного сгладить неловкость перед Мигелем, подопытный намеренно пропустил несколько его ударов. Когда же на лице наставника появилась довольная улыбка, ученик перестал поддаваться, послал в нокаут последнего «коменданта», а самого инструктора намертво скрутил удушающим захватом прямо посреди лужи. Голова Мигеля торчала над водой, а слова, что вместе с брызгами вылетали из его рта, только с большой натяжкой можно было принять за напутствие побежденного учителя победившему ученику…
– Двадцать две секунды, – бесстрастно подвел смотритель Иошида результаты теста. – В среднем по четыре целых четыре десятых секунды на одного мастера. – И обратился к Главе Совета: – Прикажете начать последнее испытание?
Гавриил колебался. Взгляды Бегущего Бизона, Сатаны и Иошиды были направлены на него, однако принять решение, которое могло привести подопытного к гибели и перечеркнуть результаты полугодового Проекта, Главе Совета было не так-то легко. Ему не раз приходилось посылать исполнителей на верную смерть, но никогда колебания его не были столь мучительными.
– Ничего подобного у нас пока еще не было, – проговорил Глава Совета, отрешенно наблюдая за переводившим дух Мефодием. – Никто из исполнителей без слэйеров не выходил живым из таких переделок. Вы понимаете, что смерть этого перспективного проверенного будет целиком и полностью лежать на нашей совести?
Разумеется, все понимали. Даже ярый ненавистник землекопов и просвещенных исполнителей Сатана молчал, жалея, правда, не столько подопытного, сколько потраченное на него драгоценное время.
– Ради осуществления нашего эксперимента в Норвегии уже погибли двое исполнителей, – произнес Гавриил. – Но они выполнили возложенную на них задачу – материал для тестов доставлен первоклассный. И отмена эксперимента была бы неуважением к погибшим… Смотритель Бегущий Бизон, приступайте к испытанию! Поглядим, есть ли все-таки у нашего добровольца предел прочности…

Этот душераздирающий вопль запомнился Мефодию еще со дня их знаменательного контрудара по юпитерианцам в Нью-Йорке. Тогда под сводами зала Генеральной Ассамблеи ООН боевой клич атакующих Сатиров заставлял новобранца крепче сжимать рукояти слэйеров и надеяться на то, что собратья по оружию успеют прикрыть его спину.
Теперь, когда руки Ятаганова были пусты и никто из собратьев не стоял с ним плечом к плечу, клич Сатиров паническим ужасом пронизывал душу проверенного, проникал в его тело, леденил кровь и вгрызался в костный мозг. А то, что это был именно клич Сатиров, а не слуховая галлюцинация, Мефодия убеждать не требовалось.
Судя по спокойной реакции смотрителей на жуткие звуки, для них присутствие Сатира в подземелье штаб-квартиры сюрпризом не являлось. А раз так, рассудил Мефодий, значит, это не проникший сюда диверсант или вторжение юпитерианцев; значит, все вполне закономерно. И следовательно, особо переживать не стоит – скоро картина прояснится сама собой.
Вот только хотелось ли Мефодию знать все до конца? Слишком траурно выглядели лица взирающих сверху смотрителей, и слишком сильно напоминали они идущих за гробом товарищей усопшего, провожающих в последний путь…
…его, просвещенного исполнителя Мефодия Ятаганова!
Сатир был запущен в Колизей через главный шлюз, предназначение которого наконец-то открылось Мефодию: видимо, раньше, во времена Хозяина, первых исполнителей частенько стравливали с дикими зверями. Окинув Колизей лютым взглядом исподлобья, Сатир потоптался у ворот шлюза, но, увидев, что те закрываются, взвизгнул и ринулся обратно.
И тут же заметил замершего возле стены Мефодия. Ноздри Сатира расширились, он шумно засопел и, вновь издав мерзкий вопль, бросился на единственного находившегося здесь землянина. Обозленный заточением, Сатир жаждал вражеской крови.
Сатиров нельзя было считать полноценными юпитерианцами, такими, как Повелитель Юпитер, Нептун, Аид, Афродита и прочие из высшего сословия. Поэтому представители клана Сатиров служили Юпитеру пушечным мясом. Способностью к левитации они практически не обладали, в их силах было только опуститься на планету и стартовать обратно в Космос. Гравиудар, основное оружие высших представителей как Человечества, так и небожителей, тоже был Сатирам недоступен. Если провести условную сравнительную шкалу, их следовало расположить на ней где-то между исполнителями и смотрителями, чуть ближе к последним. Так что превосходство в бою исполнителей над Сатирами всегда достигалось при помощи люциферрумовых слэйеров. Исход кулачного поединка исполнителя с Сатиром был предопределен еще до начала схватки и ничего, кроме гибели, человеку не сулил.
Наконец-то Мефодий узрел лик обещанной ему смерти! Безусловно, хотелось бы видеть ее несколько более привлекательной, однако выбора подопытному не оставили.
Хотя нет, выбирать, как ни крути, придется: либо окончательно пасть духом и дать Сатиру удавить себя, словно слепого котенка, либо, подобно юпитерианцу, впасть в боевое безумие и биться до последнего вздоха, который, очевидно, уже не так далек.
Первый вариант был проще и быстрее; второй даровал шанс уйти из жизни красиво. Мефодий, как бывший служитель искусства, а следовательно, человек, не чуждый прекрасному, выбрал последнее. Старый лозунг «Красота требует жертв» обрел для проверенного буквальный смысл.
На адреналиновую дозу Мефодий не поскупился и впрыснул себе зараз столько, сколько вообще было допустимо. Тело тряхнуло так, что, сам того не желая, исполнитель подпрыгнул едва ли не под потолок Колизея. Сатир, видимо, посчитал, что землянин ударился в бегство, и сиганул следом за ним, стараясь в прыжке дотянуться до его шеи своей длиннопалой клешней.
Мефодий инстинктивно вжал голову в плечи, ловко перехватил Сатира за запястье и, крутанув ему руку, что было сил саданул каблуком по ребрам юпитерианца. Раздался глухой хруст, будто кто-то разгрыз кусок рафинада.
Так и грохнулись они из-под потолка на камни: вцепившийся в Сатира Мефодий на спину, визжащий юпитерианец на живот…
Сатир, для которого удар исполнителя оказался малочувствительным, очнулся от жесткого падения первым и, вырвав руку из захвата, вскочил с пола. Мефодий последовал за ним. Адреналиновая сверхдоза не позволила ему ощутить ни боли, ни сотрясения, однако прыткий Сатир умудрился-таки отыграть у него полсекунды. Поэтому не успел еще проверенный принять вертикальное положение, а юпитерианец уже бил его головой в живот словно бодающийся баран.
Однажды, во время учебы в университете, Мефодия сбил на перекрестке грузовик, но и тот не таранил его с такой беспощадностью. Согнувшись пополам и ощущая, как его кишки спутываются в огромный узел, исполнитель совершил в воздухе переворот, после чего, задрав ноги, шлепнулся спиной в глубокую лужу. Брызги фонтаном ударили вверх и долетели даже до смотровой площадки.
Несмотря на неимоверную силу и верткость Сатира, тактика его в целом была предсказуема: прежде всего он стремился дотянуться до головы противника и свернуть ему шею, а если повезет, то и оторвать саму голову. Мефодию довелось насмотреться на безжалостную манеру боя Сатиров при штурме Генеральной Ассамблеи, и он имел представление, чего следует ожидать от этого врага прежде всего. Сатир, однако, тоже сумел оценить доставшегося ему стремительного противника и понял, что обезглавить его можно, только лишив подвижности.
Сбитый с ног и схваченный Сатиром посреди лужи, Мефодий захлебывался водой и едва успевал отбиваться от насевшего сверху врага. Длинные руки юпитерианца лупили исполнителя по голове, но техникой нокаутирующего удара небожитель не владел и потому, как ни старался, оглушить своими пощечинами противника не мог. Впрочем, к нокауту Сатир не стремился – сейчас для него куда важнее было смять оборону подопытного и провести свой коронный обезглавливающий прием.
Сатир храпел и повизгивал, брызжа розовой слюной. Скинуть с себя врага Мефодию было трудно не потому, что юпитерианец много весил, а потому, что стоило лишь на миг отвлечься, как пальцы небожителя тут же сомкнутся на шее землянина. Но остановить эту бесконечную и безрезультатную возню все-таки требовалось…
Кое-как зацепившись каблуками за камни, Мефодий резко оттолкнулся и с полметра проехал по скользкому дну лужи на спине. Этого отчаянного рывка хватило на то, чтобы упершийся ему коленом в грудь Сатир потерял равновесие и пошатнулся. Юпитерианец выпустил шею исполнителя и замахал руками, стараясь удержать равновесие.
Мефодий вложил в удар все свое стремление к жизни, которая уже готова была ускользнуть от него. Целил он Сатиру точно в солнечное сплетение, поскольку помнил, что каких-либо существенных различий земное обличье небожителей и человеческий организм не имеют.
Снова внутри Сатира что-то хрустнуло, на этот раз гораздо отчетливее и громче. Юпитерианец пошатнулся, но устоял и хотел было опять придавить Мефодия к полу, однако следующий, еще более мощный удар исполнителя в то же самое место уложил врага на лопатки.
Звенящий гул заполнил голову Мефодия, а перед глазами стояло только свирепое лицо распластавшегося перед ним Сатира. И еще мелькали собственные кулаки, бьющие в это мерзкое лицо и будто не чувствующие, что скулы и лоб юпитерианца имеют чудовищную крепость. Крепость камня, о который периодически со стуком бился вражеский затылок…
Кровь с разбитой при падении головы Мефодия струями стекала Сатиру на лицо и сразу размазывалась по нему исполнительскими кулаками. Казалось, что кровь эта искрится электричеством от переполняющего ее адреналина. А может, и не казалось – по крайней мере, проверенный чувствовал, что по венам его сейчас течет не кровь, а натуральная гремучая смесь, что-то наподобие нитроглицерина. Смесь эта превращала кулаки в кузнечные молоты, рвала на части мозг, сотрясала тело и напрочь лишала Мефодия ощущения реальности и времени.
Ослепленный жаждой убийства – ранее абсолютно незнакомой, но тем не менее оказавшейся вполне понятной и естественной, – Мефодий не заметил, что хищные глаза юпитерианца потухли, а на разбитом лице застыл мертвый оскал. Исцарапанные скалолазанием, а теперь покрывшиеся полосками изорванной кожи, кулаки исполнителя тем не менее продолжали без остановки бить в эти глаза и оскал, словно подопытный на полном серьезе вознамерился размазать голову врага по граниту.
Мефодий не сразу сообразил, что его оторвали от мертвого Сатира и теперь волокут к шлюзовому отсеку. Подопытный стал вырываться, брызгать слюной и хрипеть, силясь освободиться и довершить уничтожение заклятого врага, который, по его мнению, не мог просто взять и умереть от обыкновенных исполнительских тумаков. Сатиру еще необходимо было растоптать грудную клетку, перебить хребет, размозжить суставы рук и ног, а в довершение проделать то, что сам Сатир любил проделывать со своими жертвами, – свернуть шею и оторвать голову… Мефодию не дали довершить расправу, и это казалось ему откровенным саботажем, в чем он попытался обвинить волочивших его в шлюз смотрителей и Мигеля. Однако те ко всем обвинениям подопытного были глухи…
Ворота шлюза почти закрылись, когда сквозь щель в глаза Мефодию сверкнула ослепительная вспышка. Тело Сатира только что самокремировалось, испарившись в голубом пламени и оставив после себя облачко пепла.
– Вот вам и салют в честь завершения Проекта! – долетел до ушей Мефодия возбужденный голос Мигеля. Слово «завершение» застыло в голове подопытного, а сам он – бывший проверенный, а ныне вообще неизвестно какого роду-племени – провалился в небытие, оказавшееся обыкновенным сном, что наступил вследствие глубокой физической и моральной усталости.

– Садись, не маячь, – приказал Глава Совета Мигелю. – А то стоишь, будто за дисциплинарным взысканием пожаловал… Сколько там, говоришь, их у тебя уже накопилось?
– Двенадцать, – сказал Мигель, усаживаясь на стул. – Из них половина заработана под вашим непосредственным командованием.
– Мастер Мигель у меня ярый защитник прав жестоко дискриминируемых нами просвещенных исполнителей, – пояснил Гавриил находившимся в зале участникам Проекта: смотрителям Иошиде, Бегущему Бизону и Сатане. – При случае любит попрекать меня этой дискриминацией, но все время попадает под горячую руку, за что сам потом и страдает.
– Ишь ты какой! – недовольно пробурчал Сатана, однако без злости, скорее просто по привычке. – Дискриминация просвещенных!.. А как с ними изволите обращаться без дискриминации? Дай волю мерзавцам – на шею сядут.
За круглым столом зала Совета собрались те, кто присутствовал здесь при воскрешении Проекта «Самсон». Не было среди них только главного действующего лица нового Проекта – исполнителя Мефодия. Он не явился на собрание по уважительной причине: смотритель Сатана поместил его в восстановительную камеру, посадив присматривать за ним верную подругу Кимберли. Находясь в режиме глубокого сна, организм бывшего подопытного проходил тщательную проверку, и все травмированные ударами Сатира органы постепенно восстанавливались.
Смотрители и Мигель тоже чувствовали усталость, но не физическую, а ту, что обычно приходит, когда длительное и сомнительное мероприятие наконец-то подходит к концу.
– Что ж, побить Сатира – это, согласитесь, не порвать пасть льву, которого натравливали на Самсона, – сказал Бегущий Бизон. – Со львом ныне любой мастер голыми руками справится, а вот с Сатиром!..
– И это после победы в схватке с пятью мастерами! – добавил Гавриил.
– А я ведь нарочно выставил на эту схватку лучших мастеров, – пробурчал Сатана. – Приходится признать, что подопытный и впрямь оказался на редкость удачным продуктом экспериментов!
– Жаль, смотритель Джейкоб не дожил, – вздохнул Гавриил. – Он бы тоже порадовался нашим результатам…
Почтив память смотрителя Джейкоба, погибшего в прошлом году в Нью-Йорке предыдущего Главы Совета, все немного помолчали.
– Как будет называться категория нового исполнителя? – нарушил молчание Бегущий Бизон.
– Что? – встрепенулся притихший Гавриил. – Категория?
– Думаю, отныне нет смысла скрывать, что нами произведена на свет совершенно отличная от остальных разновидность исполнителя, – пояснил свой вопрос шайен. – Проверенным его больше не назовешь – по показателям он намного перерос мастера…
Из угла раздался тяжелый вздох Мигеля, не отмеченного никакими высшими знаками, а потому обреченного тащить мастерскую лямку пожизненно, уже без каких-либо надежд на повышение. Тот предел исполнительской карьеры, почетную категорию мастер, к которому Мигель карабкался в течение пяти веков, его молодой приятель Мефодий достиг и перешагнул за год.
– Это верно, – согласился Гавриил. – Если в дальнейшем ставить Проект на постоянную основу, нужна специальная классификация для нового человеческого варианта три. Есть предложения?
– Строптивец! – не раздумывая выпалил Сатана. – Вечно пререкается с командованием, вечно недоволен и стремится все сделать по-своему! – И, перехватив укоризненные взгляды смотрителей, ненавязчиво напомнивших ему, кто здесь настоящий строптивец, проворчал: – Ничего смешного не вижу.
Как более дисциплинированные подчиненные, смотрители Бегущий Бизон и Иошида доверили выбор названия новой категории исполнителя Главе Совета.
– Хорошо, тогда я поступлю следующим образом, – заявил Гавриил и обернулся к сидящему за его спиной Мигелю: – Что сейчас предложит нам этот мастер, такую категорию мы исполнителю Мефодию и присвоим. К тому же как член Проекта исполнитель Мигель имеет полное право на участие в конкурсе.
Предложение оставить свой след в истории приунывшему было Мигелю здорово польстило. Под понятие «дискриминация просвещенных» такой поступок Гавриила точно не подпадал.
– Спасибо за оказанную честь, – поблагодарил Мигель и, дабы подчеркнуть важность момента, даже поднялся со стула. – Вы знаете… хм… вчера у меня, как и у вас, тоже был незабываемый день – мне надавал по шее человек, которого при обычных обстоятельствах звали бы новобранец. А самое обидное, что реванша я у него, видимо, не возьму уже никогда… Так что, смотритель Гавриил, присвойте ему категорию акселерат – пусть исполнитель Мефодий всю оставшуюся жизнь помнит, кто он такой в действительности…
– Не обидно ли будет звучать – акселерат? – поморщился Гавриил. – Вообще-то я надеялся на что-нибудь типа сверхмастер или эксперт… Ну да ладно – акселерат так акселерат; да и чего от такого циника, как ты, можно было еще ожидать?
Довольно улыбаясь, Мигель опустился на стул. Хоть за один свой вчерашний синяк он с нахальным акселератом поквитался! Ишь ты, захотели: сверхмастер, эксперт!.. Скажите спасибо, что не выскочкой Мефодия окрестил или еще как-нибудь…
– Так, значит, вы твердо решили отправить нашего акселерата на практику в Ниццу? – напомнил Бегущий Бизон Гавриилу об их недавнем разговоре, что состоялся после возвращения Главы Совета из командировки.
– Да, и это обсуждению не подлежит, – подтвердил Гавриил. – Смотритель Пенелопа оказалась права: ее команда действительно выявила еще одного отмеченного знаком Хозяина уникума. Однако с его доставкой в Гренландию может возникнуть ряд проблем.
– Проблем? Тогда не лучше ли будет провести деблокировку мозга кандидата прямо на месте?
Гавриил категорично помотал головой.
– Нельзя! Когда я расскажу вам, как проявился этот землекоп, вы меня единогласно поддержите – только срочная эвакуация из Европы сюда! Однако не в этом главная причина моей спешки. Деблокировка на месте невозможна потому, что недавно до нашего кандидата добрались юпитерианцы, и сейчас им вплотную занимается рефлезианский спецотдел Сюртэ.
– И вы планируете вырвать у них кандидата при помощи акселерата?!
– А для чего же мы тогда потратили здесь полгода?..

ЧАСТЬ ВТОРАЯ
РАБОТА НЕИЗВЕСТНОГО МАСТЕРА

Забил заряд я в пушку туго
И думал: угощу я друга!
Постой-ка, брат мусью!
М. Ю. Лермонтов. «Бородино»

Полковник Сергей Васильевич Мотыльков недолюбливал миротворцев Вселенной, хотя на самом деле ему грех было упрекать в чем-то братьев по разуму, спасших Землю от рефлезианского корабля-агрессора осенью прошлого года. Ведь именно благодаря миротворцам полковник получил долгожданное повышение и приколол себе на погон третью звезду, с честью выполнив задачу на посту командира милицейского СОБРа и не допустив в родном Староболотинске хаоса во время прошлогодней всепланетной истерии.
И все равно, нелюбовь полковника к миротворцам была стойкой и по вполне понятным далее причинам скрытной.
Щеголять новенькой формой и погонами сегодня приходилось редко – вместе с ожидаемым повышением Мотыльков заработал непредвиденный перевод из СОБРа в недавно организованную Службу Обнаружения и Дезактивации Инопланетных Резидентов, или СОДИР. А работать в СОДИР приходилось как в контрразведке – то бишь в гражданской одежде.
Благодаря впечатляющему послужному списку полковник сразу был назначен на должность руководителя регионального отдела. Но, прослужив некоторое время, он понял, что ни черта не смыслит во всех этих, как он любил говаривать, «паранормальных делишках». Работа не клеилась. Вдобавок присланные ему в подмогу оперативники-миротворцы могли разве что указывать и огрызаться, но не помогать и разъяснять.
«Как вообще представители высшей космической расы могут иметь такие узкие лбы и столь прямолинейное мышление?» – недоумевал полковник, глядя на похожих, словно однояйцевые близнецы, длинноруких миротворцев, которых к его отделу прикрепили аж пятерых. Более или менее сносно можно было общаться только со старшим их группы, да и тот смотрел на Мотылькова, как сам полковник на дрессированных животных в цирке – то есть со снисходительным интересом, но никак не с уважением.
– Ничего страшного, Сергей Васильевич, – заметили Мотылькову на его сетования в штабе. – Инопланетный рефлезианский шпионаж для нас явление неисследованное. Поэтому не суетитесь, не переживайте. Осваивайтесь, вырабатывайте собственную стратегию с помощью наших новых друзей, и попутного вам ветра…
За неимением опыта контррефлезианской деятельности работать в основном приходилось по старинке, с упором на старых, еще советской закалки осведомителей, которых предоставила СОДИР курирующая ее ФСБ.
Выискивали в первую очередь людей не скрытных, а, наоборот, ярко выделяющихся из простых обывателей: гадалок, колдунов, экстрасенсов, парапсихологов. Сам Мотыльков именовал их шарлатанами, однако миротворцы уверяли, что как раз эти шарлатаны вербуются коварными рефлезианцами в первую очередь. Попутно проверялись и перепроверялись все сомнительные фирмы и организации, чьи сотрудники поголовно имели спортивный вид; о том, что рефлезианские боевики все как на подбор мастера спорта по боксу, прыжкам и фехтованию, содировцы были также проинструктированы.
За шесть месяцев кропотливой и довольно дурацкой деятельности (обыски у гадалок – не думал полковник Мотыльков, что докатится до такого на старости лет) были схвачены лишь двое настоящих рефлезианцев вместе с их странными складными мечами, которые увидеть раскрытыми сотрудникам СОДИР не довелось.
Однако радоваться успеху пришлось недолго: едва пойманные рефлезианцы узрели пред собой миротворцев, как, не сговариваясь, пооткусывали себе языки и умерли от страшного кровотечения, так и не разомкнув ртов, проглотив при этом собственную кровь и даже языки! С таким способом самоубийства Мотыльков никогда не сталкивался и потому двое суток ходил под впечатлением от увиденного.
А вот летающих и умеющих читать мысли рефлезианцев отдел Мотылькова не изловил ни единого, хотя наводки на подобных типов имелись. По оперативным сводкам, приходящим со всего света, не удалось это также никому из заграничных коллег Мотылькова: ни Отделу Зеро ФБР, ни службе «Инвизибл» при Ми-6, ни созданной недавно МОССАДом группе «Тавера», ни французской бригаде «Ля Плейн Омбр» («Сумеречная Тень») при Сюртэ. Но считать «летунов» выдумкой не позволяли сделанные в Нью-Йорке видеозаписи, неоспоримо доказывающие, что данные рефлезианские шпионы также обитают под боком у добропорядочных землян.
Все остальные стреноженные бойцами Мотылькова якобы рефлезианские шпионы, к несчастью полковника – и безмерному счастью самих арестованных, – оказались стопроцентными людьми. Правда, кое-кто из них был все-таки опознан как уголовник, однако эти вполне пригодные для земного правосудия личности СОДИР статистику раскрываемости не улучшали.
Весной из Москвы в Староболотинск прибыли представители Главного управления СОДИР и большие «шишки» от миротворцев. Как ни стремился Мотыльков порадовать гостей успехами, ничего, кроме двух подавившихся собственными языками трупов, предъявить не удалось. Женщина-миротворец – не та, которой рефлезианец отсек в Нью-Йорке руки, а другая, не столь очаровательная, но, по мнению полковника, тоже ничего – устроила разнос за нерасторопность пятерке своих подчиненных, что консультировали отдел Мотылькова, но о действиях староболотинского отдела в целом отозвалась положительно.
После отъезда делегации полковник был вызван в штаб, где до него довели следующий приказ:
– Товарищ полковник, согласно пожеланию наших друзей-миротворцев в июне этого года вы направляетесь на месячную стажировку во Францию в бригаду «Сумеречная Тень», которая пока что лидирует по количеству пойманных рефлезианцев. Готовьте документы и начинайте передавать дела вашему заместителю…
Мотыльков тяжко вздохнул: в дальние командировки он любил ездить во главе вооруженного до зубов СОБРа, но никак не в одиночку. Но вскоре Сергей Васильевич смирился с неизбежным, тем более что во Франции он хотел побывать с того самого дня, как впервые увидел фильмы с Бельмондо и Делоном.

Смотрители Гавриил и Пенелопа сидели вместе с Мефодием за столиком маленького кафе в тени развесистых пальм, пили кофе и наслаждались прекрасным утром. Все трое молчали, словно перед этим договорились провести завтрак в полной тишине.
Мефодий намеренно не начинал разговор первым. Он знал, что дела от него все равно никуда не денутся, а еще раз посидеть вот так в тиши и покое, ни о чем не переживая и никуда не торопясь, в ближайшие дни вряд ли удастся. Так что, исполнитель, пользуйся выпавшим на твою долю краткосрочным отдыхом, пока тебе позволяют, означало это смотрительское молчание.
Господин Ятаганов и пользовался.
Информация о грядущем задании, которой владел исполнитель на данный момент, объясняла немногое: предстояло эвакуировать очередного кандидата на деблокирование мозга, точно такого же «счастливца«, каким чуть более года назад являлся сам Мефодий. Яснее ясного, что термин «эвакуация» подразумевал не рядовую прогулку, а то, что придется действовать шустро и, вероятнее всего, с кодлой недоброжелателей на хвосте. Но этими деталями трудовых будней акселерат забьет свою голову позже, а сейчас…
Древняя Ницца, жемчужина Лазурного Берега, Французской Ривьеры! Согреваемая лучами жаркого солнца, мирно дремлешь ты на каменистых предгорьях Приморских Альп и слушаешь ласкающий твои берега прибой Средиземного моря. Тебя совершенно не интересует, что где-то есть холодные, продуваемые ураганными ветрами скалы Гренландии, которые месяцами не видят солнечного света и потому даже не дремлют, а спят вечным сном, не нарушаемым ни треском ледника, ни заунывным воем пурги. А значит, незачем тебе знать, как мечтал о твоих ярких живых красках (ну пусть не о твоих конкретно, но не в этом суть) бывший уличный портретист, а ныне мощное боевое орудие Совета смотрителей акселерат Мефодий Ятаганов, который едва не натер на глазах бельма от серости гренландских скал и смотрительских подземелий.
Когда сегодня утром Гавриил и Пенелопа – пожилая женщина-смотритель, но в такой же, как и Глава Совета, отменной физической форме – пригласили Мефодия прогуляться и позавтракать в одном из маленьких кафе, что облепили улочки Ниццы словно ракушки – сваи портовых причалов, акселерат поначалу предложил смотрителям отправиться на побережье: свежим воздухом подышать да на море поглазеть. Но Гавриил с Пенелопой почему-то привели Мефодия именно сюда, в кафе на Рю-де-Шато, где до моря было достаточно далеко. В довершение ко всему рядом с кафе располагался рыбный рынок, начисто лишающий воздух так необходимой бывшему узнику подземелий чистоты. Ну да черт с ними, махнул рукой исполнитель, куда привели, туда привели, лишь бы назад в катакомбы не отправили.
Позавтракали, потом не спеша стали пить кофе. Уловив безмятежное настроение акселерата, Гавриил не торопился переходить к насущным проблемам, а великодушно давал подчиненному время адаптироваться к непривычным условиям.
Мефодий непроизвольно отметил, что, чем больше он узнает Главу Совета, тем больше замечает в нем простых человеческих качеств. Кто бы мог подумать, что во времена Хозяина этот тогда еще не смотритель, а обычный рядовой исполнитель хладнокровно вырезал половину населения Содома!
Меняются времена, меняются люди…
Впрочем, все же времена меняются гораздо быстрее человеческих привычек. Взять хотя бы прошедший год – насколько он стал для Человечества революционным. Обрести наконец во Вселенной братьев по разуму – могучих друзей и защитников! Но разве истовое поклонение, с которым землекоп относится к ним, чем-то отличается от поклонения, с каким аборигены Нового Света боготворили высадившихся на берег европейцев?
Времена другие, люди все те же.
Землекоп, на свою беду, не ведает, что миротворцы-юпитерианцы медленно, но верно ведут Человечество к новому Содому, только теперь в глобальных масштабах. А в чем же, по мнению юпитерианцев, заключается вина Человечества? Да примерно в том же, в чем и у крыловского ягненка: само присутствие Человечества на Земле – один его большой и не подлежащий искуплению грех…
Не хотелось именно в этот момент – момент знакомства с живописным городом – думать о плохом, но все мысли Мефодия так или иначе возвращались к одной теме. Да и как было к ней не возвращаться? Останься сегодня на планете все как есть, и сколько еще простоит здесь эта древняя красота, прежде чем исчезнет под натиском юпитерианских полчищ?
Год? Несколько лет?
Может быть, но точно не века…
– Ну вот и настроился на нужный лад! – нарушил молчание Гавриил, уловив невеселые раздумья сидящего напротив акселерата. – А посему, если не возражаешь, переходим к работе.
– Хотел отпроситься у вас на полдня побродить по музеям, – сказал Мефодий, допивая кофе. – Я ведь бывший художник. Страсть как тянет взглянуть на полотна Матисса… Но так понимаю, что уже не успею.
– Да, время поджимает, – подтвердила Пенелопа и с грустью добавила: – К сожалению, не могу пообещать, что ты сможешь взглянуть на Матисса после работы. Но, может, когда-нибудь в будущем.
– Значит, у меня в жизни появилась еще одна цель – дожить до этого будущего, – так же невесело заметил Мефодий и откинулся на плетеную спинку креслица. – Ладно, господа-родители, выкладывайте.
– Он что, всегда такой беспардонный со смотрителями? – поинтересовалась Пенелопа у Гавриила.
– У кого стажировался, от того и нахватался, – пояснил тот.
– Я, кажется, догадываюсь, у кого.
– Совершенно верно, у него самого. Каюсь, моя вина: надо было сразу не давать им обоим спуску, да теперь уже поздно. А впрочем, разве это помогло бы? Некоторым просвещенным хоть каждый день дисциплинарные взыскания навешивай, все равно – что в лоб, что по лбу.
– Это точно!
Со стороны Гавриил и Пенелопа смахивали на пожилую супружескую чету, приехавшую на Ривьеру отдыхать. Неспешно бродят по улочкам, осматривают достопримечательности, беседуют… От Мефодия не ускользнуло, что смотрители обращались друг к другу хоть и на «вы», но без обязательного «смотритель», а просто по имени. Таких дружеских отношений между высшими представителями Человечества акселерату наблюдать еще не доводилось, а потому он решил присмотреться к этой занимательной парочке получше.
– Видишь здание напротив и чуть левее тебя? – спросила Пенелопа Мефодия и одними глазами указала в нужном направлении. Точно так же – не поворачивая головы – Мефодий скосил взгляд влево и осмотрел объект.
Обычный для малоэтажной Старой Ниццы дом – крытая красной черепицей крыша, неброский фронтон, три этажа, фигурные решетки на окнах и деревянная парадная дверь с огромной литой ручкой. На стоянке возле дома несколько современных машин. Рядом с дверью бронзовая табличка.
Мефодий навострил зрение: «Дюпон и Делакруа: экспорт рыбной продукции».
– Это не рыболовы. В здании находится региональное представительство бригады «Ля Плейн Омбр», – пояснила Пенелопа. Кто такие ребята из бригады «Сумеречная Тень», Мефодию пояснять не требовалось. – Снаружи дом как дом, внутри – сущая Бастилия а-ля модерн: бронированные двери, толстые стены, сигнализация, рота охраны, современные средства связи… Под землю также уходят несколько этажей, однако эта информация точно не проверена.
– Спасибо, что предупредили, – больше по этой улице гулять не буду, – шутливым тоном заметил Мефодий.
– Мы привели тебя сюда не для того, чтобы показать логово врага, – недовольный беспечностью исполнителя, произнес Гавриил. – Сегодня ночью тебе предстоит совершить самостоятельную экскурсию внутрь этой крепости.
Хорошо, что Мефодий уже допил кофе, иначе он бы, наверное, поперхнулся.
– Так, значит, вот откуда будет осуществлена эвакуация! – наконец догадался он, мгновенно утратив не только беспечность, но и хорошее настроение.
Самое яркое воспоминание из боевого прошлого господина Ятаганова – атака на Генеральную Ассамблею ООН – тут же померкло перед грядущим заданием. Или, если говорить начистоту, обычным самоубийством. Так вот для каких целей его держали полгода в темных подземельях, гоняли по снегу, копались в мозгах и шпиговали взрывоопасным адреналином! Надо было тогда, в Колизее, просто дать Сатиру разорвать себя на клочки, и все…
– Внутри объекта засели не только Сатиры. На днях прибыла парочка придворных Юпитера: Артемида и Арес, – добавила пикантную деталь Пенелопа, после чего акселерат понурил голову еще больше.
– Но я не чувствую в округе возмущения эмоционального фона! – возразил он. Присутствие небожителей всегда и везде можно было вычислить по волнению местного населения, невольно обращающего внимание на странных чужаков.
– За те полгода, что ты набирался уму-разуму, этот закон утратил силу, – сказал Гавриил. – Теперь миротворцы такие же полноправные граждане Земли, как и… вон тот официант. К их присутствию землекоп давно привык и реагирует на их странности вполне спокойно. Поэтому ты не чувствуешь никакого возмущения эмоционального фона.
– Та-а-ак… – озадаченно протянул Мефодий, свыкаясь с очередным осложнением, явно не последним. – Это все или есть еще новости, которые обошли меня стороной?
– Да нет, все, что тебе нужно, ты уже знаешь. На данный момент юпитерианской блокировке каналов телепатической связи подверглись порядка девяноста пяти процентов землекопов. Мы можем без проблем контролировать только одного из двадцати. Самое неприятное в том, что и этого одного ни по каким признакам не отличишь. Горько признаваться, но мы, высокоразвитые земляне, утратили контроль над самым многочисленным подвидом Человечества. Поэтому единственное, на что сегодня способны смотрители, это лишь бить гравиударами, обесточивать электрические системы да обращать в невидимку того, кого потребуется.
– Ну, хоть это радует. Значит, к «Теням» я все-таки войду под прикрытием «скользкого колпака»?
Гавриил тяжко вздохнул и отвел взгляд. Отвечать на вопрос подчиненного взялась смотритель Пенелопа:
– Извини, но «скользкого колпака» не будет. В здании «Сумеречной Тени» он неосуществим в принципе. Видишь ли, «скользкий колпак» лишь делает тебя незаметным на фоне окружающей среды, не более. У «Теней» же есть несколько фильтрационных ворот, которые открываются только после сканирования сетчатки глаза и отпечатков пальцев. Их можно пройти… ты сам догадываешься как.
– Только с боем! – Мефодий потер виски – головная боль, что последние дни не давала о себе знать, снова запульсировала в мозгу ударами тяжелого молота. – А другие пути проникновения есть? Подвалы, чердаки, вентиляционные шахты?
Пенелопа посмотрела на акселерата снисходительно и одновременно сочувственно. В ее взгляде без труда читался ответ: неужели ты, мальчик, считаешь, что «Сумеречная Тень» настолько глупа, что оставила без внимания столь элементарные вещи?
Свыкаясь с услышанным, Ятаганов подозвал официанта, после чего заказал еще одну чашку кофе и два бисквитных пирожных; загруженный информацией мозг нуждался в повышенной порции углеводов для подпитки. Юркий официант исполнил просьбу Мефодия с похвальной даже для отточенного курортного сервиса расторопностью.
– Итак, я вхожу… Что дальше? – полюбопытствовал исполнитель, ложечкой кромсая на тарелке пирожное.
– Дальше ты находишь одного человека, – ответил Гавриил. – Запомни его хорошенько.
Перед глазами Мефодия возник телепатически переданный Гавриилом портрет молодого человека лет восемнадцати-двадцати. Парень напоминал обычного студента: худощав, длинные волосы зачесаны назад, неряшливый пушок на щеках и подбородке, на носу большие очки, а в глазах, несмотря на внешность простачка, недюжинный интеллект.
– Его зовут Жак Бриоль, – пояснил Глава Совета. – Он не студент, он аспирант местного университета геодезии и картографии. Ты должен будешь вывести его из здания и доставить вот сюда…
Отвесные, подступающие к морю склоны Альп. Маленький рыбачий поселок, дощатый пирс и ведущая к нему грунтовая дорога. Где-то на востоке рассыпались по побережью огни небольшого, но оживленного города. Мерцание реклам и вывески дорогих казино… Монте-Карло! Точнее, точка доставки кандидата – западная оконечность Монако, крохотного пятачка на юге Европы, носящего гордый статус княжества. Мефодий хорошенько зафиксировал в памяти дорожный указатель, обозначающий съезд с шоссе на проселок, что вел к нужному пирсу.
– Все ясно, – сказал Мефодий. – Вытащить Жака из застенков «Тени», вывезти из Ниццы и сопроводить в окрестности Монако.
– Верно, – подтвердил Гавриил. – Откуда мы при помощи хорошо известного тебе баркаса «Каракатица» переправим его в штаб-квартиру Совета.
– По данным наблюдения, наилучший момент для проникновения в офис «Тени» – от одиннадцати вечера до полуночи, – сказала Пенелопа. – Каждый вечер примерно в одно и то же время Артемида и Арес отправляются ужинать в ресторан «Трезубец Нептуна».
«Как забавно, – подумал Мефодий. – Артемида и Арес хрустят креветками в заведении имени собственного босса!»
– Поэтому в пределах часа в офисе будут находиться лишь Сатиры и землекопы. Так что без учета времени на отход ты должен уложиться в двадцать-тридцать минут. Задача тяжелая. Слэйеров мы лишать тебя не будем – слишком много юпитерианцев ожидает тебя внутри, – однако напоминаю о необходимости соблюдать осторожность при контакте с землекопами.
– Об осторожности мастерам напоминайте! – не преминул отомстить за унизительное, по его мнению, звание «акселерат» Мефодий. – Нам, исполнителям-уникумам, о таких элементарных вещах…
– Малыш, послушай меня, – мягко, но решительно оборвал акселерата Гавриил. – Я – один из самых пожилых людей на Земле, поэтому мое слово должно иметь для тебя авторитет, не так ли?
Это было истинной правдой.
– Лично для меня нет сомнений в том, что на данный момент исполнителя сильнее, чем ты, попросту не существует. Однако вместе с этим я беспокоюсь за тебя больше, чем за кого бы то ни было. Ты обладаешь огромной силой, но навыков пользования ею еще полностью не выработал. Не забудь об этом. Ни на секунду не ослабляй контроль за количеством адреналина в крови. Помнишь свой бой с Сатиром?.. Боевая ярость хороша до определенного момента. Ни в коем случае нельзя пускать ее на самотек, иначе она сама тебя и прикончит! Я понимаю твою браваду – если начистоту, после всего пережитого ты и впрямь можешь позволить себе проявлять некоторый гонор, но забудь о нем на время задания! Действуй аккуратно. Береги жизни землекопов, кандидата, а также свою.
– Спасибо, я это обязательно учту, – пообещал пристыженный Мефодий, после чего задал Главе Совета вопрос: – Скажите, а правда, что наш кандидат тоже отмечен меткой Хозяина?
– Да, насчет этого больше нет ни малейших сомнений, – подтвердил Гавриил.
– И между его меткой и фактом, что им плотно заинтересовались юпитерианцы, есть связь?
– Несомненно.
– Вы знаете, тогда нелишне было бы мне узнать, что это за особая метка, если вокруг нее поднялась такая шумиха. Жак – он что, тоже художник, изобразивший точный портрет Хозяина, или как?
Гавриил и Пенелопа переглянулись, очевидно втихомолку от Мефодия перекидываясь между собой какими-то мыслями. Акселерат догадался, что своим вопросом невольно коснулся некой закрытой темы, раз уж сам Глава Совета замешкался с ответом.
– Нет, конечно, если это секретная информация, я не настаиваю, – пошел на попятную Мефодий. – Просто подумал, какие могут быть между нами секреты, раз мы в одной команде, и все такое…
Гавриил кивнул Пенелопе. Та перестала буравить его своими лазурными, как Средиземное море, глазами и наконец заговорила:
– Жак Бриоль не занимается рисованием. Он программист. Неплохой программист. Заканчивает аспирантуру и начал работу над кандидатской. Увлекается мотоспортом. Чуть больше года назад попал в крупную аварию, чудом остался жив.
– После этого-то все и началось! – вырвалось у Мефодия. – Хм… Не обращайте внимания – нервничаю…
– Да, ты прав: после этого все и началось, – сказала Пенелопа. – Удар головой об асфальт пагубно сказался на мозговой альфа-кодировке Жака. Она «треснула» подобно каске, что была у него на голове. Возможно, кодировка «треснула» бы и без травмы; может, чуть позже, но «треснула» бы обязательно – мы не думаем, что подобная информация могла появиться в голове простого землекопа случайно… Вы уверены, смотритель Гавриил?
– Только вкратце! – предупредил ее Гавриил. – Никаких координат и характерных примет!
– Работая над своей кандидатской – что-то по спутниковой навигации, – Жак неожиданно для себя сделал потрясающее открытие. Карты одного приполярного сектора при сравнении их со спутниковыми фотографиями давали небольшую, порядка тысячной доли градуса, погрешность. Все до единой карты, созданные на протяжении многих веков, и абсолютно идентичная погрешность! При устранении погрешности получалось, что реальные координаты географических объектов в этом секторе смещались. Ненамного, но смещались. Заинтригованный столь необъяснимой аномалией, Жак взялся за карты более южных территорий. И после углубленного их изучения он обнаруживает еще одну погрешность, однако при рассмотрении ее вкупе с уже имеющейся смещение объектов получается чуть больше. Тогда Жак по самую макушку обкладывается картами и начинает дотошное их исследование…
– Простите, я попросил бы немного покороче, – перебил Пенелопу Гавриил.
– В общем, через какое-то время Жак выясняет, что часть границы одной высокогорной республики во всех имеющихся на планете атласах явно не на своем месте. На самом деле граница ее проходит чуть южнее… Но самое интересное: южные границы этой страны в полном порядке, именно там, где и должны находиться. То же и с картами тех областей – они точны.
– Следует понимать, что где-то выше – на Севере – существует участок планеты, который благодаря сумме картографических погрешностей немного больше, чем принято считать? – догадался Мефодий. – И этот «довесок» не изображен ни на одной карте? Вот это да!
– Абсолютно верно, – подтвердила Пенелопа. – Тот участок очень мал, находится в труднодоступной ненаселенной зоне, и потому туда забредают лишь редкие случайные бродяги да охотники. Картографам о нем совершенно ничего не известно, дороги и маршруты через него не прокладываются, а значит, самолеты и экспедиции обходят его стороной. Для орбитальных спутников он и вовсе как булавочная головка, микроскопический пузырек на линзе телеобъектива… У данной территории нет официальных координат! Это даже не «белое пятно», это – часть другой планеты, созданная путем легкой корректировки электромагнитных полей и, как следствие этого, – погрешностей в показаниях измерительных приборов, а затем и топографических карт.
– Но кто изогнул электромагнитные поля, а главное – для чего? – Мефодий уже задал вопрос, когда в голове его фугасом разорвалась догадка. Догадка эта не осталась не замеченной смотрителями, и в подтверждение ее правильности Гавриил едва заметно кивнул.
Небольшая аномалия, что влияет на точность измерительных приборов в Северном полушарии и искривляет электромагнитные поля ровно настолько, насколько искривляет рельс положенный на него кирпич. Видоизменить электромагнитные поля планеты по своему усмотрению мог только один ее обитатель – Хозяин…
Небольшой секретный участок в пустынной зоне, предназначенный для сокрытия чего-то действительно ценного… Украденного Хозяином при бегстве Усилителя, основной детали главного оружия Юпитера – Аннигилирующего Пламени! Того самого Усилителя, ради которого юпитерианцы проникли обманом на Землю и благодаря которому еще не истребили Человечество на корню: кто знает, может, прячущий Усилитель человек, почуяв собственный конец, уничтожит и Усилитель?
Простой землекоп Жак Бриоль фактически обнаружил место сокрытия бесценного Усилителя! Что это: действительно знак Хозяина или его непредвиденная ошибка? Ответ известен лишь тому, кто корректировал электромагнитные поля Земли; ответ, навсегда исчезнувший во мраке Космоса…
– Но каким образом Жак Бриоль сумел увидеть столь мизерную погрешность на карте? – полюбопытствовал Мефодий.
– Надеюсь, ты доставишь Жака живым и здоровым, чтобы он сам нам об этом рассказал, – усмехнулась Пенелопа.
– Наверное, увидел тем же непостижимым способом, каким некий кандидат в агенты Дмитрий сумел за одну ночь упорядочить все химические элементы Земли, – ответил Гавриил. – Скорее всего, так же спонтанно, как ты нарисовал фотографически точный портрет Хозяина… Одна из оставленных им загадок! Мы объясняем подобные странные вещи лишь условно, но никогда мимо них не проходим – не имеем права.
– Юпитерианцы, как оказалось, тоже не проходят, – грустно заметил Мефодий. – Ничего не скажешь, проворные ребята, шустро работают.
– Проклятый Интернет! – проворчала Пенелопа. – Прежде чем мы обратили на Жака внимание, он целую дискуссию успел в Сети развернуть про свое так называемое открытие века. И дождался, что «Сумеречная Тень» заинтересовалась его изысканиями. Юпитерианцы за любой информацией о географических и прочих загадках планеты следят во все глаза – любыми доступными способами ищут то, что потеряли. Так что скрутили они парня, мы даже моргнуть не успели…
Долго рассиживаться возле офиса «Ля Плейн Омбр «рефлезианцам было нежелательно, поэтому, заплатив по счету, они покинули кафе и неспешно зашагали в сторону моря.
Узкие улочки Старой Ниццы были вымощены булыжником, за века отшлифованным до прямо-таки паркетного блеска. Из-за фигурных решеток окон высовывались наружу растущие на подоконниках цветы. Оглядевшись, Гавриил украдкой отломал веточку хризантемы и протянул ее Пенелопе. Пенелопа улыбнулась и благодарно кивнула.
Мефодий сделал вид, что не заметил джентльменского поступка Гавриила, а постарался сосредоточиться на сегодняшней ночи, в которой, несмотря на окружающую акселерата романтическую атмосферу, романтики не ожидалось совершенно.

Команда поддержки у Мефодия подобралась внушительная. Помимо стоящего на прикрытии Мигеля и ответственной за покупку катера и доставку его к причалу Кимберли, смотритель Пенелопа выделила несколько исполнителей, которые обязаны были патрулировать маршрут отступления и незамедлительно докладывать обо всех непредвиденных эксцессах.
Отвечающий за безопасность Гавриила смотритель Иошида категорически воспротивился непосредственному участию Главы Совета в операции. После коротких колебаний Гавриил внял доводам советника и отправился на дрейфующую в нейтральных водах «Каракатицу» готовиться к прибытию туда таинственного мсье Бриоля, что сумел раскрыть хитроумную выдумку самого Хозяина.
И все же, несмотря на поддержку, Мефодий ощущал себя ужасно одиноким: в офис «Сумеречной Тени», в гущу снующих там агентов Сюртэ и Сатиров, предстояло войти лишь ему – начиненному гремучим адреналином акселерату. По задумке Гавриила, при автономном действии у Мефодия было куда больше шансов на успех, поскольку ни один мастер не сумел бы поспеть за темпом акселерата и тем самым мог создать ему помеху. Не выросло еще среди исполнителей полноценного помощника для Мефодия Ятаганова – это заставляло его гордиться и сокрушаться одновременно.
Сегодня в основном сокрушаться.
– Не знаешь, кто из смотрителей обозвал меня акселератом? – спросил Мефодий у Мигеля. Они прогуливались в тени пальм неподалеку от офиса «Тени» и дожидались, когда пост наблюдения сообщит по мобильному телефону об ушедших на ужин Артемиде и Аресе. Стемнело; время приближалось к одиннадцати, а доклада все не поступало.
– Понятия не имею! – отозвался Мигель. – Скорее всего, Сатана – на него похоже… А что, это тебя как-то задевает?
– Да не то чтобы задевает… – Кислая мина Мефодия выражала, однако, совсем иное. – Не знаю, как где, но у меня на родине, если ты не в курсе, акселератами называют детей, которые опережают в развитии сверстников. Это что же получается, мне теперь всю оставшуюся жизнь перед такими, как ты, мастерами одаренным ребенком ходить?
– Нашел о чем переживать! – приободрил напарника Мигель. – Категория – дело последнее; главное – наше мнение о тебе как о человеке и исполнителе. Заметил? Я после твоих выпускных экзаменов… – мастер красноречиво потрогал собственную челюсть, – больше не называю тебя салагой!
– Велика заслуга! – пробурчал Мефодий. – А то, что взамен придумал – сатиробойка, – лучше?
– Так ведь это знак уважения, а не насмешка! – возмутился наставник. – Нет, конечно, если сатиробойка тебя задевает, придумаю что-нибудь другое.
– Да ладно, все в порядке… Так и быть, оставь сатиробойку, – смягчился Мефодий, по опыту зная, что альтернативный вариант Мигеля вряд ли будет лучше.
Мобильник запиликал в одиннадцать ноль пять: как и ожидалось, Артемида и Арес сегодня не стали изменять своей привычке.
Возле мнимого представительства «Дюпон и Делакруа» ничего нового не происходило. Кафе, в котором утром завтракали Мефодий, Гавриил и Пенелопа, закрылось, и официанты заносили на ночь внутрь раскладные столики и стулья. Старые, вероятно, повешенные еще в девятнадцатом веке, фонари испускали бледно-лунный свет; сама луна была не видна из-за разлапистых листьев растущих вдоль улицы пальм.
По автостоянке «Сумеречной Тени» лениво прохаживался охранник, но его присутствие беспокоило Мефодия слабо. Больше всего тревожило то, что скрывалось за невзрачными стенами офиса. Разведданные Пенелопы о внутренних постах, планировке и прочих сюрпризах были настолько поверхностными, что относить подобные крупицы информации к разведданным можно было с большой натяжкой.
– Ну что, как бодрость духа, как самочувствие? – подобно боксерскому секунданту, участливо поинтересовался у акселерата Мигель. – Готов? Тогда иди, работай, а я докладываю, что ты приступил. Ежели что, я рядом – за углом; ты только свистни, и мастер тут как тут! Француз из местных – Жан-Люк, или как его? – будет ждать с машиной вон у того перекрестка. Как выйдете, сразу дуйте к нему, а я прикрою. Вроде бы все.
Мигель притих, постоял, глядя вместе с Мефодием на дверь офиса, затем вздохнул и протянул напарнику руку.
– Держи! – проговорил он со столь редкой для себя угрюмостью.
Мефодий крепко пожал протянутую руку, при этом стараясь, чтобы слегка дрожащая ладонь не выдала терзающий его страх. Кажется, мастер ничего не заподозрил, поскольку от уверенного крепкого рукопожатия акселерата даже поморщился.
– Учти: не прощаюсь! – подчеркнул Мигель. – Вы с Кимберли меня еще на ужин пригласите. Причем не раз!.. – Снова немного помолчал. – А теперь за дело!
И хлопнул Мефодия по плечу. Да с такой силой, что первые шаги в направлении вражеской цитадели акселерат совершил скорее от этого дружеского хлопка, чем по своей воле.

Франция встретила Мотылькова прохладно, словно русский полковник успел ей, дружелюбной и радушной стране, крепко насолить. Но Мотыльков не обиделся: в конце концов, что он за птица такая, чтобы требовать для себя горячего приема?
Находить общий язык с французами полковнику было крайне тяжело. Сергей Васильевич немного понимал по-английски, мог вести допросы на чеченском, но из французского знал лишь «бонжур» и «мерси», да и те слетали с его уст без должного прононса, скорее напоминая рык голодного хищника.
Хотя нет, имелось одно слово, знание которого объединяло сдержанного полковника и говорливых французов. И слово это было «рефлезианец». По мнению Сергея Васильевича, французские коллеги при их чистейшем произношении говорили его очень забавно – так, будто не поминали всуе страшнейшего врага человечества, а ласково мурлыкали с подружкой в постели: «рэфлэзир-р-р»…
К огромной радости Мотылькова, стажироваться его поставили в паре с содировцем из Санкт-Петербурга по имени Степан. Тот знал французский гораздо лучше соотечественника-староболотинца и, что самое главное, мог вполне прилично отвечать на любые вопросы, а не только на «парле ву франс?». Вот так совместно, будто отличника и прикрепленного к нему двоечника, стажеров перенаправили дальше на юг – на Лазурный Берег, в курортную и более жаркую, нежели пасмурный Париж, Ниццу.
В отделении бригады «Ля Плейн Омбр» в Ницце стажироваться было очень интересно и познавательно. Здесь работали на самом современном уровне, а не по старинке, как на родине Мотылькова.
Прежде всего, в «Сумеречной Тени» существовало подразделение компьютерных хакеров, которое являлось едва ли не главной ценностью бригады. Эти «электронные медвежатники «курсировали по Интернету, взламывали любые подозрительные серверы и сканировали на предмет рефлезианской темы тысячи форумов и электронных переписок. Информация от хакеров в аналитический отдел шла вагонами; оперативные группы не просиживали без дела штаны и, бывало, по нескольку раз в день выезжали на проверку каждого помеченного аналитиками случая.
И как результат, в бетонных подвалах офиса «Тени» в Ницце находилось десять пойманных рефлезианцев, причем живых. Удерживались они в подаренных бригаде миротворцами камерах-аквариумах, при помощи которых рефлезианцев приводили в состояние полного паралича. Рефлезианцы плавали в специальном питательном растворе, пребывая в сознании, но не могли не то что откусить себе язык, а даже моргнуть.
Таинственное рефлезианское оружие исследовалось в лабораториях, по сравнению с которыми отдел экспертизы Мотылькова находился еще на пороге бронзового века. Сергей Васильевич во все глаза пялился на огромный жидкокристаллический дисплей, где мельтешили сложные формулы неизвестного металла и вращались во всех плоскостях модели его молекул. Естественно, полковник мало что понимал, однако с напускной озабоченностью кивал головой, слушая лекцию тараторящего без умолку профессора-француза. Единственное, что четко запомнил полковник из лекции, было то, что рефлезианский металл невероятным образом сочетает в себе, казалось бы, изначально несочетаемые химические и биологические компоненты. При этом загадочный металл очень напоминал организм; нечто наподобие биомассы, превосходящей по крепости алмаз в сотни раз! Но заставить этот организм проявить хоть малейшие признаки жизни профессору пока не удалось, даже с учетом того, что ученый имел под рукой любое оборудование, какое только мог пожелать.
После исследования тел пойманных Мотыльковым рефлезианцев староболотинские судмедэксперты составили отчет, который уместился на тетрадном листке: абсолютно нормальные организмы без каких-либо отклонений. Единственным их отклонением можно было считать только то, что подобных идеально здоровых организмов в природе не существует.
Во Франции Мотыльков обогатил свой запас знаний о рефлезианской анатомии с объемов тетрадного листка до небольшой брошюры. Оказывается, главное отличие рефлезианцев от людей было сокрыто внутри черепной коробки. Мозг имеющих человеческую личину пришельцев хоть и не превышал по размеру человеческий, зато по весу превосходил тот практически вчетверо. Нервные волокна рефлезианцев при увеличении напоминали витые двужильные провода, словно рефлезианский организм обладал дополнительной нервной системой, предназначенной для дублирования основной или вообще неизвестно для каких целей.
В глазных яблоках рефлезианцев имелись дополнительные мышцы. Они не только изгибали хрусталик, но и перемещали его взад-вперед; профессор медицины утверждал, что эта особенность позволяет глазам пришельцев, подобно телеобъективу, регулировать кратность увеличения наблюдаемого объекта. Костная ткань рефлезианцев по крепости напоминала строительную арматуру, а сухожилия – толстые сыромятные ремни. Количество суставной жидкости было вдвое больше нормы, а сами суставы походили на подвергнутые углеродной закалке шаровые опоры автомобиля. Нормальный для рефлезианца ритм сердечных сокращений под нагрузкой лежал в пределах четырехсот ударов в минуту – всего лишь в полтора раза меньше, чем скорострельность автомата Калашникова!
Спецсредства для поимки шустрых инопланетян у «Тени» тоже были отменные. Мотылькову предоставили для ознакомления пневматические ружья, снаряженные шприцами с мощными транквилизаторами, наподобие тех, которыми усыпляют слонов и тигров, выстреливающиеся из специальных катапульт нейлоновые сети, а также громоздкие ручные устройства для стрельбы резиновыми пулями (точнее, даже не пулями, а ядрами) калибром с бейсбольный мяч.
Мотыльков часто вспоминал, с каким трудом были схвачены рефлезианцы, которыми гордился его отдел: два десятка дюжих содировцев сумели скрутить врагов лишь благодаря беспримерному героизму. Оперативники навалились на рефлезианцев скопом, повиснув на их конечностях по двое, а то и по трое. Будь у староболотинцев то же вооружение, что у французов, им можно было бы тягаться с рефлезианцами практически на равных. Но самое радикальное средство, что имелось в арсенале у Мотылькова, являлось старым помповым карабином «КС-23», резиновые пули которого не всегда сваливали обычного дебошира, не говоря уже о пришельце…
Больше всего у полковника вызывало недоумение, как при столь современной оснащенности парни из «Сумеречной Тени» не смогли произвести допрос хотя бы одного, самого мягкотелого рефлезианца. Однако, когда французские друзья по секрету поведали Сергею Васильевичу и Степану, что перед этой проблемой пасуют даже миротворцы, полковник невольно проникся к рефлезианцам уважением: он-то, старый вояка, думал, что миротворцы оградили землян от простых космических флибустьеров, а на самом деле иноземный враг далеко не так прост, как кажется! Оказывается, что Мотыльков борется с противником, опасность которого переоценить трудно, этаким глухонемым смертником, вооруженным по последнему слову техники.
После этого полковник отринул последние сомнения в важности своей новой службы и с удвоенной энергией стал вникать в ее премудрости.
Впрочем, сомнения в душе полковника все равно остались, но не в истинности выбранного пути, а несколько иного толка. Груз этих сомнений Мотыльков не привез с родины, а приобрел уже здесь, в Ницце.
С некоторых пор Сергей Васильевич ощущал себя так, будто, придя на просмотр кинофильма с донельзя запутанным сюжетом, проспал середину картины и теперь терзался догадками, правильно ли он понимает развитие событий и не упустил ли во время сна какую-нибудь ключевую сцену.
Провалы в памяти – так можно было это еще охарактеризовать?
Первая неуверенность посетила полковника при просмотре базы данных на попавших в поле зрения спецслужб, но еще не пойманных рефлезианцев. База состояла в основном из нечетких фотографий, сделанных во время прошлогоднего прибытия на Землю миротворцев. В тот день рефлезианцы рискнули выйти на битву с ними с открытым забралом, поэтому и не ушли от внимания сотен фото– и видеокамер.
Большинство рефлезианцев, зафиксированных туристами и корреспондентами, на момент съемки находилось в движении, и по этой причине опознать их на фото можно было только после тщательной оцифровки изображения. Но и оцифровка внесла мало ясности. По картотекам спецслужб ни один из рефлезианцев не проходил, а поиск наугад давал такое количество похожих на искомые лиц, что впору было начинать всепланетные розыски уже не космических резидентов, а обыкновенных добропорядочных землян. И потому сто с небольшим рефлезианцев, чьи физиономии красовались на стенде «Их разыскивает «Сумеречная Тень», имели в своих досье графы «пол», «приметы», «примерный возраст», «приблизительная национальность», однако не имели ни точных имен, ни места жительства.
– Россиян случайно нет? – первым делом поинтересовался Мотыльков, поскольку такой полезной картотекой в Староболотинске его еще не снабдили.
Ему выдали полтора десятка электронных досье на тех рефлезианцев, что предположительно относились к уроженцам стран бывшего Советского Союза и Восточной Европы. Мотыльков просмотрел все досье за полчаса и хотел было выключить компьютер (подходило время обеда), но необъяснимый сигнал тревоги прозвенел в голове Сергея Васильевича и заставил вернуться к монитору…
Лето прошлого года. Захват в заложники сотрудников милиции каким-то наркоманом… Как бишь его имя?.. «Стареешь, Серега, стареешь! – посетовал в мыслях полковник. – Тебе бы в отставку, а не контршпионажем заниматься…» Обычная для его головорезов работа. Наркоман хотел скрыться, но его схватили… Или не схватили? Да как же не схватили, вон и благодарность в личное дело занесена! Еще ФСБ хотела лавры той операции себе присвоить, но СОБР Мотылькова утер тогда нос и ФСБ, и тем, кто уговаривал этого шизофреника сдаться по-хорошему…
«Вот чертовщина! Операция проходила год назад, а помню ее, словно дело было в юности! – терзался сомнениями полковник, отрешенно глядя на монитор. – Да и помню почему-то фрагментами: наркомана повязали, а сам момент захвата – ярчайший момент всей операции! – отложился в памяти смутно, будто с чьих-то слов. Но самое странное: почему я даже мельком не вспоминал о той операции до настоящего дня? Ведь довольно запоминающийся выдался тогда день – паника, журналисты, стрельба!»
Погруженный в раздумья, Мотыльков даже не заметил, как перестал вращать колесико мыши и оставил на мониторе фотографию молодого человека с длинными волосами, в кожаной куртке и потертых джинсах. Парень значился под грифом «Особо опасен» и имел в Нью-Йорке солидный багаж правонарушений, среди которых многократное превышение скорости выглядело детской шалостью. В основном же ему инкриминировалось неподчинение представителям власти, жестокое избиение агентов ФБР и полицейских, угоны машин, создание аварийных ситуаций на дорогах, вандализм, незаконное ношение оружия и стрельба в общественном месте. А в конце списка преступлений указывалось, что именно данный рефлезианец считается виновным в нанесении тяжких телесных повреждений представительнице миротворцев: молодая женщина – почетный гость Земли! – лишилась по его милости обеих рук по самые локти.
Сейчас полковник готов был поспорить с кем угодно и дать на отсечение собственные руки, что кровожадный нью-йоркский истязатель не кто иной, как тот самый наркоман, захваченный СОБРом Мотылькова в Староболотинске.
Впрочем, о сделанном открытии полковник умолчал – решил не поднимать шум, а для начала переслать фотографию на родину своему заместителю. Следовало уточнить, хлебает ли сегодня баланду в не столь отдаленных от Староболотинска местах данный имярек, за поимку которого полиция Нью-Йорка обещает вознаграждение размером с годовой бюджет староболотинской СОДИР.
Если же этого человека за колючей проволокой нет… Мотыльков не знал, что тогда думать – либо мир сошел с ума, либо он, Сергей Васильевич, крепко ударился год назад головой и теперь присваивает себе операцию, в которой никогда не участвовал… И ладно, если присваивает чужую славу, а то, может, просто взял да выдумал кучу подвигов контуженным когда-то чеченской гранатой мозгом? Хотя никогда бы не подумал, что тяжелая контузия так развивает воображение.
Просто паранойя какая-то!
«Может, вправду подать рапорт об отставке? – подумал озадаченный полковник. – Так ведь не подпишут – война с рефлезианцами на дворе. Вот кончится война… Тьфу ты, черт, да когда ж она, окаянная, кончится? На мою жизнь рефлезианцев точно хватит…»
Второе сомнение полковника было сродни современной форме ереси. Ересь эту Мотыльков держал в строжайшей тайне даже от собственной жены. Сергей Васильевич опасался, как бы за подобную точку зрения его, орденоносного ветерана, не приговорили к аутодафе прямо на центральной площади Староболотинска, аккурат напротив чудом пережившего все политические катаклизмы памятника Ленину. Или предали анафеме как святотатца.
Крамола в мыслях полковника заключалась следующая: вопреки стойкому официальному мнению, Мотыльков был уверен в том, что миротворцы ведут на Земле тайную игру и пускать в нее землян не намерены даже в качестве зрителей.
Странно, но иногда Сергею Васильевичу казалось, будто он один видит миротворцев в этом неприглядном свете. Все же остальные – коллеги, друзья, журналисты, политики – благоговеют перед спасителями планеты и считают их кем-то наподобие добрых божеств. Мотыльков миротворцев богами не считал, относился к ним хоть почтительно, но с опаской и завел себе нечто вроде хобби – наблюдать за братьями по разуму и фиксировать все нюансы их загадочного поведения.
Главная нестыковка между словом и делом миротворцев напрягала полковника с самой зимы. Помнится, еще на Встрече Миров их бородатый лидер с труднопроизносимым именем (Мотыльков даже не пытался запомнить эти длинные и корявые имена наподобие Теториосанектифаргениус) обещал одарить братьев-землян огромным количеством прогрессивных технологий, однако, кроме мелких и в принципе не особо полезных новинок – кое-что в электронике, медицине, металлургии, – покровителями Земли подарено не было. А казалось бы, перед угрозой такого свирепого врага, как рефлезианская раса, земляне просто обязаны были получить от них высокотехнологичное оружие, скоростной и маневренный транспорт, более совершенные приборы слежения и обнаружения…
Ничего этого Мотыльков пока не наблюдал, по крайней мере, в своей сфере деятельности. Да, выделили миротворцы продвинутой бригаде «Ля Плейн Омбр» несколько аквариумов для содержания рефлезианцев, а в основном просто помогают, давая элементарные советы. И это несмотря на то, что все поставленные миротворцами условия земляне выполнили: санкционировали им беспрепятственное передвижение по всей территории планеты и подарили остров в Карибском море для резиденции. Но что опять вызывало подозрения, ни один землянин на тот остров не допускался, даже ближайшие соседи миротворцев кубинцы.
Братья по разуму – как высокопоставленные «летуны», так и их рядовые бойцы – путешествовали по Земле без эскорта, всюду вмешивались в дела землян, разве что пока делали это тактично и с разрешения.
Плюсы подобной политики Человечества выражались в том, что миротворцами были погашены очаги многих застарелых конфликтов. Само появление всемогущих миротворцев в зоне военных действий сводило на нет любую войну: оружие начинало мазать, а бронетехника – выходить из строя; возможности, которые «голубым каскам» ООН и не снились.
К минусам относилась невозможность уследить, чем занимается в твоей «комнате» «старший брат»: просто картинки на стенах разглядывает или шарит по ящикам твоего стола…
Полковник Мотыльков всматривался в скрытные лица миротворцев и предполагал второе. Именно потому, что они – «старшие братья», а старшие братья всегда уверены, что им в отличие от младших дозволено очень многое.
В Ницце миротворцы вели себя таким же образом.
Однажды в аналитический отдел «Тени» поступила ориентировка на некоего Жака Бриоля – аспиранта одного из местных институтов. Мсье Бриоль давно покрыл себя в Интернете славой ярого ниспровергателя таких незыблемых теорий, как география материков. Он смел утверждать, что все географические карты планеты лгут по вине глобального заговора тайного мистического ордена.
По мнению Мотылькова, Жак Бриоль был обычным безумцем с напрочь сорванной крышей, каковых и до появления миротворцев на Земле насчитывались десятки тысяч. Аналитический отдел бригады считал аналогично и хотел было отправить ориентировку на аспиранта в корзину, но не успел, и она попала на глаза кому-то из братьев по разуму.
Жак Бриоль заинтересовал покровителей Земли настолько, что в Ниццу из их карибской штаб-квартиры были в срочном порядке присланы двое высокопоставленных миротворцев: женщина, что не так давно проводила проверку староболотинской СОДИР, и угрюмый широкоплечий коротышка с отталкивающей внешностью бульдога. Помешанного на глобальных заговорах аспиранта немедленно приволокли в офис «Сумеречной Тени»…
…И вот тут началось самое любопытное! Миротворцы стали обращаться с задержанным преувеличенно вежливо, выделили ему на секретном подвальном уровне кабинет, обставили тот компьютерами и засадили недоумевающего Жака за работу.
Сильнее аспиранта недоумевали только сотрудники «Сумеречной Тени», поскольку вся суета вокруг невзрачного программиста проходила совершенно без их участия. Кабинет задержанного, более походивший на камеру, охранялся круглосуточно и исключительно миротворцами, подобно солдатам почетного караула, носящими на поясах громадные дурацкие сабли. Миротворец-»бульдог» и его коллега подолгу пропадали за закрытыми дверями этого кабинета-камеры, а о чем они там с Жаком секретничали, сотрудниками «Тени» не обсуждалось. Да и никто, кроме миротворцев, туда не допускался.
Разумеется, существовала официальная версия событий, которой миротворцы снабдили любопытствующих землян: Жак Бриоль имел выход на рефлезианское командование и после ряда недоступных скудоумию землянина процедур мог указать точные координаты генштаба рефлезианцев. Само собой, сотрудники «Тени» отговоркам поверили, поскольку если бы даже не поверили, то что бы изменилось?
Мотыльков также сделал вид, что поверил, хотя в своем мысленном дневнике к строке «Миротворцы явно что-то недоговаривают…» приписал: «Готов поклясться честью офицера!»
Коллеги-французы, с которыми Мотыльков и его напарник Степан успели сдружиться, уже кололи себе дырки для орденов: еще бы, ведь не где-нибудь, а в их скромном офисе начала коваться победа над самым коварным врагом Человечества! И снова полковника посетили подозрения, что только он один замечает за миротворцами их извечную скрытность. Подозрения укреплялись и медленно, подобно растущему кристаллу, перерождались в стойкие убеждения.
«Все-таки на войне легче, – размышлял Сергей Васильевич, стоя глубокой ночью на балконе гостиничного номера, куря сигарету и глядя на мерцающие во мраке огни порта. – Я знаю врага, враг знает меня. Где-то играем вежливо, где-то грубо – как требует ситуация. На этой войне враги и друзья вроде бы тоже обозначены, однако почему за врагами не числится ни одного убийства землянина – даже тогда, при штурме Ассамблеи ООН, когда американский спецназ уничтожил десятки рефлезианцев? Да, враг скрытен, но он умный враг, ему положено таковым быть. Так поди ж ты – друзья-то еще таинственнее! Что мы вообще знаем о миротворцах? Только то, что они сами нам рассказали! Кто поручится, что в действительности все так и есть?.. Голова раскалывается! А еще хренов наркоман, который половину Нью-Йорка разгромил… Нет, не могу я ошибаться – он это и никто иной. Может, сбежал из тюрьмы и прибился к рефлезианцам? Пожалуй, самое логичное объяснение…»
Чем ближе подходил к концу срок стажировки Сергея Васильевича, тем длиннее становились его ночные бдения с сигаретой на балконе. Нехарактерная для прежнего полковника глубокая задумчивость нападала на него преимущественно по ночам. Днем было просто не до нее – службу Мотыльков нес как положено: отдавался работе без остатка, делал дело как следует и приказы не обсуждал.
Несмотря на то что познакомиться с Францией поближе Мотылькову мешала занятость, эта страна ему все-таки нравилась. Мелодичный французский язык тоже понравился, хоть и оставил в памяти полковника лишь два десятка самых распространенных выражений. Замечательный город Ницца, спокойный и тихий. Такая же спокойная и тихая выдалась стажировка…
Впечатлений хватит на всю оставшуюся жизнь.
И не думал полковник Мотыльков, скучая за компьютером над шахматной партией в предпоследний день стажировки, что мат в четыре хода, который он приготовил для этой премудрой машины, он поставить так и не успеет.

Фойе мнимых рыботорговцев «Дюпон и Делакруа «было оформлено с таким расчетом, чтобы любой зашедший к ним покупатель ничего не заподозрил. Сонный клерк дремал за стойкой, по стенам были развешаны рекламные проспекты, цены на рыбу, курсы валют и прочая деловая информация, по углам в кадушках росли небольшие пальмы. Задрав голову к потолку, можно было обнаружить две видеокамеры, свидетельствующие о том, что господа Дюпон и Делакруа – очень ответственные люди, раз так пекутся о собственной безопасности.
– Простите, мсье, но мы закрыты, – при виде Мефодия клерк вышел из дремоты и откинулся на спинку стула – довольно крепкий для простого офисного служащего малый. – Приходите завтра, мы открываемся с восьми.
Мефодий не сомневался, что при «Сумеречной Тени» действительно функционирует небольшая торговая фирмочка. Такая же, как при смотрительско-исполнительских группах, тоже работающих под прикрытием юридических контор и подобных мелких организаций. Обе враждующих стороны применяли аналогичную тактику, жизненно необходимую на незримых фронтах тайных войн.
– Как мне найти мсье Дюпона? – подойдя к стойке, спросил первое, что пришло ему в голову, Мефодий. – Я его племянник. Сегодня вечером я прибыл из Лондона. Дядюшка дал мне этот адрес и давно меня ждет.
– Извините, мсье, но у мсье Шарля Дюпона нет племянников, – вежливо ответил клерк и настороженно приподнялся со стула. Мефодий заметил под пиджаком клерка пистолет. – Видимо, вам нужен какой-то другой мсье Дюпон.
– Да нет же, – настаивал Мефодий. – Мне нужен именно Шарль Дюпон, мой дядюшка и совладелец этой фирмы. Вы не возражаете, если я пройду наверх? Он наверняка меня заждался. – И направился мимо клерка ко входу во внутренние помещения, который, по его расчетам, выпадал из обзора видеокамер, следящих лишь за посетителями в фойе и парадной дверью.
– Одну минуту, мсье! – вскричал клерк, выбегая из-за стойки и бросаясь вслед за Мефодием. – Чтобы пройти наверх, вам необходим пропуск!..
– Нет у меня пропуска, – с сожалением признался Мефодий, но клерк его не слышал, поскольку уже лежал без сознания у ног исполнителя. Удар акселерата разил не хуже бейсбольной биты, только без черепно-мозговых травм.
Нигде не заголосила тревожная сигнализация, и Мефодий счел это хорошим знаком – лишняя минута форы в его положении была подобна козырю для проигрывающего картежника.
Дверь во внутренние помещения – солидная, из мореного дуба – оказалась лишь ширмой. Сразу за ней узкий коридор перекрывала другая: металлическая, вся в заклепках и даже без намеков на замочную скважину или «глазок». Возле нее висел сканер не то для отпечатков пальцев, не то для сетчатки глаза; для чего именно, Мефодий выяснять не стал, потому что пользоваться сканером не собирался. Выпустив слэйеры, он по рукояти вонзил их в стальную поверхность двери, после чего за считаные секунды прорезал в металле вторую дверь. Для ее открытия уже не требовалось никаких премудростей, а нужен был лишь хороший пинок…
Большой квадрат толстой стали с грохотом влетел внутрь открывшегося Мефодию второго фойе, теперь уже настоящего, принадлежащего той организации, что на самом деле обитала в этом здании: пульты охранных систем, вдоль стен сплошные мониторы, электрощиты и стеллажи с оружием. Вошедший сюда обязан был пройти мимо поста по стеклянному коридору под пристальными взорами охранников. Заканчивался коридор так же, как начинался, – неприступной стальной дверью, которая открывалась с пульта охраны.
Ввязываться в бой раньше времени Мефодий не собирался – такая тактика довела бы его до могилы, а не до намеченной цели. Акселерат исходил из принципа «самый короткий путь к победе – прямой»; победой же для исполнителя являлось вызволение несчастного аспиранта, а не пополнение юпитерианских некрологов. А чтобы вызволить Жака, его требовалось сначала отыскать, причем отыскать как можно быстрее, не отвлекаясь на лишние потасовки.
Оглушительный лязг ударил по ушам охранникам фильтрационного пункта, а потом стремительная тень пронеслась по стеклянному коридору и на мгновение задержалась у второй двери, произведя над ней какие-то манипуляции. Грохот и лязг повторились. Тень исчезла, нырнув в мгновенно вырезанный из стальной двери квадрат, идентичный тому, что уже зиял в первой.
Все произошло за несколько секунд. Охранники переглянулись, а старший смены, державший чашку с кофе, даже успел отхлебнуть глоток, прежде чем сообразил, что испортивший двери призрак ему отнюдь не привиделся. Однако, прежде чем палец охранника дотянулся до красной кнопки и в коридорах «Ля Плейн Омбр» раздался сигнал тревоги, Мефодию удалось прорезать еще одну бронированную перегородку и перепугать охранников второго фильтрационного поста.
«Легко сказать: пойди и найди! – подумал Мефодий, когда уперся в очередную решетку на перекрестке коридоров. – Ни схем, ни указателей. Даже спросить не у кого!.. Ладно, здесь наверняка одни кабинеты. Пойду пошарю в подвалах…»
Под раздавшийся вой сигнализации акселерат вогнал люциферрумовые клинки в бетонный пол под ногами, совершенно не представляя, куда сейчас провалится…

Истеричный визг, раздавшийся за спиной, чуть не перекрыл завывания сигнализации. Отряхнувшись от обломков бетона, Мефодий осмотрелся, пытаясь сориентироваться и обнаружить кричащего.
Туалет, да еще и женский! К счастью, никого, кроме голосящей возле умывальника дамочки, в туалете не было, иначе акселерат не простил бы себе подобной невоспитанности; да, для служащих «Тени» он злодей, но злодей благородный, не какой-нибудь извращенец!
Дамочка – по-видимому, секретарша или программистка, но точно не оперативница – от испуга застыла на месте и громко звала на помощь. Понимая, что, поигрывая холодным оружием, перепуганную женщину не утешить, Мефодий первым делом убрал слэйеры в рукава, а затем, стараясь улыбаться как можно миролюбивее, приблизился к дрожащей свидетельнице его эффектного появления.
– Успокойтесь, прекрасная мадемуазель, – промурлыкал Мефодий. – Я не причиню вам никакого вреда! Я хочу лишь узнать, где мне найти Жака Бриоля. Знаете такого?
Вместо ответа дамочка непонятно кому указала на Мефодия пальцем и прокричала:
– Рефлезианец!
Мефодий не стал отрицать очевидный факт – ясное дело рефлезианец, а не Джеймс Бонд! – и с еще большей любезностью произнес:
– Пожалуйста, мадемуазель, не стоит так волноваться! Вспомните: Жак Бриоль, аспирант-компьютерщик. Не может быть, чтобы вы его не знали!
Никакого содействия!
Дамочка продолжала верещать и верещала бы, наверное, даже если бы рефлезианец упал перед ней на колени и рассыпался в комплиментах. Проверять, так это или нет, Мефодий не стал, вместо этого он шагнул к дамочке, грубо зажал ей рот и, успокаивая свою совесть тем, что так надо ради Человечества, выпустил из рукава слэйер.
– Тысяча извинений, мадемуазель, – проговорил он, стараясь не смотреть в расширенные от страха глаза женщины. – Ужасно тороплюсь, поэтому в последний раз спрашиваю: где Жак Бриоль?
А дабы немного поторопить дамочку с ответом, махнул слэйером и рассек надвое фарфоровую раковину.
Демонстрация рефлезианской агрессивности подействовала на мадемуазель куда эффективнее, чем увещевания. Догадавшись, что дамочка хочет что-то сказать, Мефодий освободил ей рот и с поощрительной улыбкой кивнул.
– Я не знаю того, кого вы ищете! – запинаясь от волнения, призналась она. – Он здесь не работает.
Похоже, заложница не лгала.
– По-видимому, он – арестованный, – уточнил Мефодий. – Где вы держите арестованных?
– Не знаю. Я работаю в офисе на этом уровне…
– Ну хорошо, верю. А что на других уровнях?
За стенами туалета надрывалась сигнализация, и время, отпущенное акселерату на выполнение задания, уходило.
– Ниже – научный отдел, – всхлипнула дамочка. – А уровень «Ц» закрыт, и мне запрещено там появляться… Прошу вас, не убивайте меня!
Это было уже хоть что-то. Значит, путь Мефодия лежал глубже под землю.
Не иначе как прямо в ад…
– Премного благодарен! – снова стал джентльменом рефлезианец. – А убивать вас я не собираюсь, как вы могли такое обо мне подумать! Знаете, вам надо больше доверять людям.
Однако, судя по катившимся из глаз девушки слезам, доверять Мефодию она все равно отказывалась. Тем более что, по ее понятиям, рефлезианцы к людям не относились.
За дверью послышался топот – очевидно, истошные вопли из женского туалета не остались без внимания. Исполнитель отломал от разбитой раковины кусок трубы и просунул его под дверную ручку, перекрыв вход в туалет. Затем грубо ухватил девушку за плечо и оттащил ее в безопасный угол.
– Стойте здесь и не отходите! – распорядился он. – А то будут выламывать дверь и зашибут ненароком…
И снова вонзил слэйеры в пол, направляясь на уровень «Б» и теша себя надеждой, что на этот раз угодит в более приличное место.
Помещение, куда угодил Мефодий, туалетом и впрямь не оказалось, но после того, как исполнитель осмотрелся, он решил, что лучше бы снова угодил в туалет.
Открывшаяся ему картина вызывала ощущения, омерзительные до рвоты: в больших круглых аквариумах, наполненных полупрозрачным желтым раствором, покачивались распухшие человеческие тела с глазами навыкате и подведенными ко рту шлангами.
Зрелище оказалось настолько неожиданным, что на секунду Мефодий замешкался.
Одетая в белое фигура промелькнула между аквариумами, пытаясь скользнуть к выходу. Первым прыжком Мефодий перелетел через ряд аквариумов, вторым – через голову беглеца, после чего преградил ему путь.
Перед исполнителем замер на подкосившихся ногах испуганный человечек в медицинском халате, очевидно, местный научный сотрудник. Угрозы акселерату этот жалкий субъект не представлял никакой.
– Умоляю, не убивайте, у меня трое маленьких детей! – залепетал человечек, попятившись назад. – Клянусь, я не делал вашим друзьям ничего плохого! Я простой лаборант, я слежу за их состоянием, и только! Это все миротворцы, это они придумали!..
Только теперь Мефодий понял, где очутился и о чем толкует лаборант. За стеклами аквариумов, погруженные в желтую жидкость, находились его собратья по оружию, которых смотритель Пенелопа уже давно считала мертвыми. Однако попавшие в застенки «Сумеречной Тени» исполнители были живы. Мефодий видел это по их осмысленным взглядам и выдыхаемым пузырькам воздуха. Что за опыты проводились над ними, не хотелось даже думать.
– Живо всех на свободу! – зарычал разъяренный Мефодий. – А иначе…
Слэйер красноречиво замер в сантиметре от носа съежившегося лаборанта.
– Но они… ваши друзья… они уже… – проскулил тот.
– Что «уже»?! – грозно навис над научным сотрудником Мефодий.
– Они не могут ходить… Они не могут даже пошевелиться… Они парализованы!
Лаборант был прав: находись исполнители в нормальном состоянии, они бы сумели о себе позаботиться. И заперли их в аквариумах именно по этой причине, ограждая от самоубийства и обращая в обездвиженных подопытных животных.
– Их состояние обратимо? – поинтересовался Мефодий, не сводя глаз с отекших от постоянного пребывания в жидкости тел исполнителей.
– К сожалению, нет… – ответил ученый и еще больше съежился, ожидая после такого ответа сурового и закономерного наказания. – Их нервная система подверглась разрушительному воздействию… Поверьте, я… я…
– И вы еще смеете называть нас, рефлезианцев, кровожадными?! – вконец рассвирепел Мефодий, на мгновение даже забыв, зачем вообще пожаловал в офис «Тени».
Оставлять исполнителей здесь в надежде, что когда-нибудь их освободят и вылечат, было неразумно. Пока исполнительский мозг являлся для юпитерианцев заблокированным, но где гарантии, что, имея под рукой экспериментальный материал, они не раскроют его тайны? Шла война с превосходящим по силам противником – это понимали и Мефодий, и те, кто попал в стеклянную тюрьму миротворцев…
Дальнейший поступок Мефодия являлся необходимостью, и, что бы там ни кричала совесть акселерата, он совершил его без колебаний. Вернее, почти без колебаний. Но колебания исполнителя продлились ровно столько, сколько слэйеры его пребывали в замахе…
Разбитый компрессор, отвечающий за подачу пленникам воздуха, заискрил и разлетелся на части. Обрубки дыхательных шлангов упали на пол подобно щупальцам мертвого спрута. Пытавшийся остановить Мефодия лаборант кричал что-то о грозном начальстве и о своих детях, но акселерат отшвырнул его к стене как игрушечного.
Ничего не изменилось. Только прекратили подниматься вверх змейки пузырьков изо ртов исполнителей, да глаза их подернулись пеленой, сквозь которую уже не пробивалось ни единого проблеска сознания. Неизвестно, благодарили они Мефодия в последние мгновения жизни или проклинали; самое главное – исполнители были мертвы, а воскрешать мертвых не умели даже могущественные небожители.
Проклиная себя за столь циничные мысли, акселерат расколотил напоследок аквариумы и по щиколотку залил мерзкой жижей пол этой псевдонаучной лаборатории. Мертвые тела исполнителей опустились на дно и остались лежать на битом стекле. Мефодий сомневался, что пережившие столько мучений товарищи будут погребены по человеческим обычаям, но помочь в этом, разумеется, ничем уже не мог…
Больше Мефодию делать здесь было нечего. Между ним и секретным уровнем «Ц» оставалась всего одна бетонная преграда. Орудуя слэйерами быстрее отбойных молотков, акселерат двинулся дальше. Теперь он опасался не только гибели. Гибель – ерунда в сравнении с заточением в «пробирку рефлезианцев», хуже которого могло быть лишь замуровывание заживо.
Впрочем, намного ли хуже?..

На этот раз никаких неожиданностей не возникло – обычный кабинет для занятий: столы, на каждом – компьютер, невысокая кафедра, грифельная доска, в углу – видеопроектор. Мефодий вместе с обломками потолка рухнул на кафедру и, зная, что может быть немедленно атакован кишмя кишащими здесь Сатирами, приготовился к яростному отпору.
В кабинете находилось лишь двое, но эти двое на Сатиров не походили. Не принадлежали они также к обслуге или научному персоналу. Рослые, крепкие, с пистолетами в руках, они стояли в изготовке для стрельбы на пороге кабинета; очевидно, перед этим пробегали по коридору и расслышали грохот проломленного потолка.
Пистолетные выстрелы захлопали один за другим. Оперативники «Тени» прекрасно владели техникой скоростной стрельбы, что наглядно Мефодию продемонстрировали. Акселерат очутился в тесном помещении со множеством летящих в него пуль, но, поскольку адреналином он был накачан заранее, поставленная задачка на выживание оказалась несложной.
Мефодию не составило проблемы следить за двумя пистолетными стволами одновременно, прогнозировать их движение и уклоняться, опережая каждый выстрел на долю секунды. Для стрелявших рефлезианец исполнял замысловатый танец – что-то похожее на шаманскую пляску, только в таком безумном темпе, которого не достигал еще ни один шаман даже после поедания двойной порции мухоморов. Пули оперативников изрешетили противоположную стену, разнесли несколько компьютеров, но цель не поразили.
Давать оперативникам время сменить обоймы и продолжить упражнение в меткости было для акселерата непозволительной роскошью. Мефодий схватил подвернувшийся под руку монитор и метнул его в ближайшего стрелка. Тяжелый монитор угодил тому в живот и вынес в коридор. В это время второй оперативник извлек обойму, но вставить новую не успел – акселерат в мгновение ока очутился рядом и вырвал пистолет из его рук, едва не сломав стрелку пальцы.
Мефодий хотел оглушить оперативника, но в последний момент сдержал удар и дал ему затрещину. Правда, от той затрещины оперативник все равно сокрушил в падении стол и, если бы не остановившая его ступенька кафедры, причинил бы еще немало разрушений.
– Подполковник?! – недоуменно воскликнул Мефодий, глядя на выбирающегося из-под обломков стола оперативника. – Подполковник Мотыльков, это вы?
– Полковник! – автоматически поправил Мефодия Мотыльков. – Откуда ты, гад, меня знаешь?.. Да ты!.. Вот ни хрена себе мать твою!..
Несколько последующих выражений, понятных даже коренному французу, Мотыльков произнес не от боли – упавший со стола монитор отбил ему руку, – а от избытка чувств. Сергей Васильевич тоже узнал заговорившего с ним рефлезианца. Тем паче что вспоминал о нем накануне.
– Эх, не быть вам богатым, товарищ полковник, – заметил Мефодий, приближаясь к Мотылькову и грубым толчком снова роняя его на пол.
– Ты, гребаный ублюдок, какого рожна ты тут делаешь?! – прорычал упавший Мотыльков. Попытка поймать старого знакомого в борцовский захват не увенчалась для него успехом. – Я ж на тебя, гада, своими руками наручники надевал!
– О, так, значит, и вы меня не забыли! – удивился Мефодий. – Надо же, как любопытно. Так вот в какой компании вы теперь обитаете!.. – Еще один недружелюбный толчок в спину стремящегося навязать ему борцовский поединок Мотылькова. – И почему всех староболотинцев так манит эта Франция? Знаете господина Тутуничева? Он ведь тоже грезит о Париже. Или грезил – при его рискованной работе весьма вероятен такой исход…
– Бросай оружие и сдавайся! – прокричал Мотыльков, поскольку ничего, кроме крика, противопоставить рефлезианцу не мог. – Ты окружен! Дальнейшее сопротивление бесполезно!
– Когда-то я от вас подобное уже слышал, – хмыкнул Мефодий, беря со стола и взвешивая в ладони пепельницу – долгая беседа с соотечественником не входила в его планы. – Однако, думаю, мой отказ вас не удивит…
Хрустальная пепельница опустилась Мотылькову на затылок и разлетелась мелкими сверкающими брызгами. Полковник умолк на полуслове и растянулся на полу.
– Вот и поговорили, – вздохнул Мефодий и снова обнажил клинки. Мотыльков и его напарник были наверняка не единственными противниками на уровне «Ц», разве что единственными из людей…

Все дальнейшее закрутилось вокруг Мефодия не то стремительным водоворотом, не то хороводом, а может, и вовсе угодившим в водоворот хороводом. Больше всего походило именно на последнее, потому что противники – как люди, так и Сатиры – мельтешили перед глазами акселерата будто гонимые бурными потоками воды.
На самом деле это не противники, а Мефодий носился как угорелый. Он атаковал и уклонялся, подставлял врага под удары своих и уворачивался от пуль, даже не задумываясь, в кого эти пули попадают – кутерьма образовалась нешуточная, и попасть под выстрелы друг друга оперативники могли легко. Впрочем, исполнителя подобные неприятности волновали мало: его слэйеры землекопов не касались (касались только ботинки и иногда кулаки), а то, что среди оперативников попадались кретины, стреляющие наобум, было их проблемой. Заботиться о том, чтобы местные землекопы не перебили друг друга? Увольте!.. Точнее, снова разжалуйте в новобранцы!
Секретный уровень «Ц» являл собой нечто среднее между тюрьмой и подводной лодкой: коридоры поделены на сектора глухими переборками, вскрыть которые, не имея в руках универсальной отмычки – слэйера, можно было лишь хорошим зарядом взрывчатки. Идеальное место не только для того, чтобы кого-то спрятать, но и для ведения обороны. Ни выступов, ни укрытий. Никакой спецназ не прорвется по простреливаемым через бойницы в переборках коридорам, а если прорвется, то лишь ценой огромных потерь.
Знай Мефодий свою конечную цель, ему было бы легче. Но приходилось блуждать вслепую, кромсая стальные переборки и время от времени отвлекаясь, чтобы разобраться с очередной группой охраны.
Не поймав налетчика ни наверху, ни в туалете, ни в разгромленной лаборатории, охранники, а также оставшиеся на ночное дежурство оперативники устремились на уровень «Ц», благо вычислить маршрут рефлезианца по оставленным в полу дырам было несложно. Из-за переборок коридоры секретного уровня не отличались простором, поэтому вспыхивавшие в них скоротечные потасовки происходили на коротких дистанциях и с утроенной яростью.
Хитрые Сатиры быстро почуяли в Мефодии грозного противника, особенно после того, как он с наскока зарубил сразу двух юпитерианцев. Техника владения слэйерами у акселерата была уникальной. Это были уже не отдельные рубящие или колющие удары, это были каскады, идущие подряд лавины из ударов, что ограждали исполнителя сплошной защитной стеной люциферрума. Вращающий слэйерами Мефодий иногда даже умудрялся сбивать на лету пули. Потеряв двух собратьев, рассеченных на мелкие кусочки, Сатиры тут же прекратили атаковать врага в одиночку и стали благоразумно пускать впереди себя людей, расчленение которых рефлезианец отвергал категорически.
Мефодий не останавливался ни на секунду, поскольку понимал: одна маленькая задержка, и ему конец. Как и тогда, при штурме хребта в Гренландии, время опять замедлило свой ход, словно река перед запрудой. Коридоры уровня «Ц» превратились в круглые вытянутые тоннели, в которых плавно двигались смазанные силуэты: неторопливые – люди и быстрые – Сатиры. Пули пронизывали пространство медленно, будто тонули в воде, однако задерживаться у них на пути было крайне опасно – медленными они казались лишь акселерату. Единственное, что наблюдал в реальном времени Мефодий, были его собственные конечности, бьющие по нерасторопным целям и беспощадно рубящие слэйерами…
Мефодий прокладывал себе путь подобно тому, как латиноамериканский крестьянин прорубает мачете тропинку в сельве: работу требовалось во что бы то ни стало довести до конца, иначе масса усилий окажется затраченной впустую. В последнем коридоре двое оставшихся на ногах юпитерианцев дрогнули и пустились наутек, но после лаборатории с аквариумами великодушие оставило рефлезианца, и даровать пощаду он не собирался никому…
Мефодий боялся в пылу потасовки пропустить дверь, которая окажется нужной, но, как выяснилось, миновать ее было невозможно при всем желании. Едва под напором слэйеров рухнула очередная переборка, как акселерат понял, что поиски можно прекратить – он добрался до цели.
Трое юпитерианцев, которым было явно запрещено отступать от камеры пленника, загородили собой дверь, будто предупреждали: только через наши трупы.
Мефодия их условие вполне устроило.
Сразу же бросилось в глаза, чем вооружены Сатиры. Каждый из них сжимал в руке саблю – нечто вроде слэйеров акселерата, которые, в свою очередь, были точной копией гусарских палашей; почему-то именно палаши нравились Мефодию больше всего. Единственное отличие – сабли Сатиров были столь неправдоподобной формы, до какой земные кузнецы-оружейники, ценившие в оружии практичность и скупую красоту, никогда бы не додумались. Замысловатые изгибы юпитерианских клинков просто смешили – ну о каком удобстве фехтования этими стальными монстрами могла идти речь? Складывалось впечатление, что к оснащению Сатиров подключили художников-оформителей голливудских киносказок.
Однако сомнения относительно боеспособности юпитерианского оружия улетучились, как только Мефодий определил, из какого материала оно выковано. Прав оказался смотритель Сатана. Он давно говорил о том, что, получив трофейные слэйеры, оружейник юпитерианцев, сын покойного Хозяина Сагадей, быстро разгадает секретную технологию смотрителей. Кривые сабли Сатиров действительно были из люциферрума. Пусть не такого благородного, как сатанинский, более блеклого и, по всей видимости, не «живого» (не мог настоящий слэйер, сосуществующий с живой тканью, быть столь холодным на вид), но все-таки люциферрума.
Вероятно, сабли носили лишь лучшие из лучших Сатиров. Мефодий понятия не имел о профессионализме вышедших с ним на бой фехтовальщиков, но то, что их было трое, не позволяло относиться к врагу с легкомыслием. И перед тем как начать выяснение, чьи же слэйеры крепче, акселерат до подбородка застегнул замок на куртке, в материал которой были вплетены люциферрумовые волокна – один из последних подарков смотрителя Сатаны исполнителям.
Пронзительный клич Сатиров пронесся по лишенным переборок коридорам уровня «Ц», отражаясь от бетона вибрирующим эхом. Мефодий не обратил на это ни малейшего внимания, так как был занят дополнительной адреналиновой подкачкой, превращавшей его кровь в настоящий электролит, что заставил бы поперхнуться самого графа Дракулу.
Три сабли небожителей завращались и образовали сверкающие круги, угрожая измельчить наглого рефлезианца в фарш. В ответ Мефодий раскрутил слэйеры и противопоставил клинкам Сатиров две защитные полусферы – прием, доступный лишь быстрому акселерату. Сабли врага отскочили от полусфер, после чего исполнитель обратил полусферы в одну сплошную сферу и бросился на противников.
Теперь защищаться пришлось Сатирам. Звон слэйеров и сабель слился в непрерывный. Искры при этом не высекались – прочный люциферрум не крошился, – но нечто похожее на электрические разряды изредка пробегало от клинка к клинку. Два вида оружия, рожденного на Земле и в Космосе, реагировали на столкновение друг с другом не менее агрессивно, чем его владельцы.
Мефодиева куртка-кольчуга, подаренная Сатаной, оказалась весьма своевременным приобретением. Сабли небожителей рассекали джинсовую ткань-камуфляж, но пробить защитную люциферрумовую подкладку не могли. Чего остерегался Мефодий, так это подставлять под удары ноги и голову, которые защитить было нечем. Люциферрумовые кепки и брюки существовали пока лишь в планах Сатаны; на данный момент исполнители только-только сменили прикрепляемые к запястьям слэйеры на встроенные в одежду – веяние сурового времени повальных обысков.
Отрубленная рука юпитерианца с зажатой в ней саблей отлетела к стене и не успела упасть на пол, как вслед ей пушечным ядром устремилась срубленная с плеч голова Сатира. Акселерат рассвирепел не на шутку.
В три клинка Сатиры еще умудрялись с грехом пополам атаковать, в два им приходилось заботиться в основном о защите. В битве возник своеобразный паритет – два слэйера против двух сабель. Мефодию стало полегче дышать, однако не настолько, чтобы делать это полной грудью.
Стены, потолок и остатки переборок на месте жестокой рубки были посечены как после разрыва осколочной гранаты. Крошки бетона разлетались от шальных ударов дерущихся подобно шрапнели, пыль повисла в коридоре непроглядной завесой. Грохот и звон металла были слышны, наверное, даже на спящих улочках Старой Ниццы, жители которой и не догадывались, что где-то под землей идет сейчас смертельная битва между миротворцами и рефлезианцами. Две «непримиримые расы» продолжали вести друг с другом беспощадную войну.
Сражение кипело вовсю, когда та самая дверь, к которой сквозь бетон, свинец и сталь пробирался Мефодий, неожиданно распахнулась. В дверном проеме показался худосочный патлатый парень, мгновенно опознанный Мефодием как Жак Бриоль. Виновник хаоса был крайне напуган и, кажется, решил больше ни минуты не задерживаться в этом грохочущем аду.
Попытка Жака к бегству невольно погубила его охранников. Сатиры немедленно ринулись к двери, дабы не выпустить своего подопечного в коридор. При этом они старались не утратить контроль над атакующим их Мефодием. Заминка, даже такая непродолжительная, стала для юпитерианцев фатальной – акселерат хладнокровно зарубил обоих на глазах пленного аспиранта.
Тела Сатиров мгновенно занялись жарким пламенем. Мефодий втолкнул остолбеневшего Жака обратно в его камеру, прыгнул следом и захлопнул за собой дверь: тащить на закорках ослепшего от ярких вспышек кандидата исполнителю вовсе не хотелось. Клацнула защелка, но, поскольку замок блокировался только снаружи, акселерат вставил в скважину кончик слэйера и разворотил внутренности замка, заклинив защелку изнутри. Если в офисе еще остались Сатиры, их это, конечно, не остановит, однако для противника-человека создаст проблему.
– Ты Жак Бриоль? – первым делом спросил Мефодий, хотя сомнений в том, что перед ним искомый субъект, не возникало.
– Да… это я, – сознался упавший от исполнительского толчка Жак и, не сводя взгляда с испачканных кровью слэйеров, попятился назад. – Господи, вы же рефлезианец! Вы пришли меня убить?
– Не мели чепухи! – огрызнулся Мефодий, которого еще колотило от избытка адреналина. – Пришел бы убить, думаешь, стал бы размениваться на этих узколобых? Хорошая бомба на поверхности, и ты навечно замурован в бетонном саркофаге… Я пришел за тобой!
Скупые сведения о Жаке Бриоле подтвердились: он действительно был смышленым малым, и других аргументов для демонстрации своего дружелюбия Мефодию не потребовалось.
– И зачем же я рефлезианцам… зачем я вам сдался? – спросил Жак, глядя, как Мефодий обследует потолок помещения.
– Долгий разговор… – отмахнулся Мефодий. – Здесь ты в опасности и без моей помощи вряд ли когда отсюда выйдешь.
– Но… меня пообещали отпустить через неделю!
– Как же, помечтай! А то, чем ты здесь занимался, нельзя было делать без твоей изоляции? – наугад поинтересовался Мефодий – откуда ему было в действительности знать, чем тут занимался мсье Бриоль? – а сам в это время примеривался слэйерами к потолку, зажмурив глаза в ожидании падающих обломков.
– Вообще-то можно… – согласился Жак. – Но меня клятвенно уверяли, что наверху мне угрожает большая опасность… От вас!
По полу загрохотали вырубленные слэйерами куски бетона. Проделав пролом, Мефодий осторожно сунул в него голову и, убедившись, что на уровне «Б» спокойно, пролез в брешь. Жак, однако, продолжал сидеть на полу и недоверчиво наблюдать оттуда за действиями рефлезианца.
Мефодий свесился в пролом и протянул руку. Аспирант поднялся на ноги, приблизился к пролому, но руки не подал.
– Ну же! – поторопил его акселерат. – Шевелись!
– Почему я должен тебе доверять? – спросил Жак. Было заметно, что колеблется он не столько от страха перед рефлезианцами, сколько от нежелания принимать от них помощь – враги Человечества как-никак.
Нужно было срочно подыскивать какой-то аргумент, если, конечно, не оглушать кандидата и волочить его потом на себе. Терять маневренность Мефодий не желал и потому, дабы поторопить Жака с выбором, решил пойти на блеф.
– Я понятия не имею, как убедить тебя мне доверять! – пожал плечами Мефодий. – Я простой солдат. Мне приказали: иди, освободи из плена одного хорошего парня. Он чертовски талантливый малый, сказали мне, он сделал потрясающее научное открытие!..
– Открытие?
– Именно. Но поторопись, предупредили меня, не сегодня завтра его казнят!
– Казнят?! За что? – выпучил глаза Жак.
– А за что миротворцы казнят рефлезианцев?
– Но я не рефлезианец! – вскричал ошарашенный мсье Бриоль. – Мне не предъявляли такого обвинения!
– Я не знаю, кто ты такой – может, и впрямь простой человек, – но я знаю, что тебе известно слишком многое. Ты владеешь секретом рефлезианцев. Готов поспорить, что сейчас миротворцы выпытывают его из тебя по капле! Так ведь?.. А ты небось и рад услужить лучшим друзьям Человечества! Наивный, как ребенок! Кстати, как ты объяснил им, откуда взял эти сведения?
Жак озадаченно примолк. Мефодий с удовлетворением отметил, что дело помаленьку двигается, и продолжил добивать беднягу-аспиранта своими наполовину правдивыми доводами:
– Пойми, Жак: корова, которая перестает доиться, отправляется на бойню. Зачем ты будешь нужен миротворцам после того, как полностью выдашь им наш секрет? Ты же носитель стратегической информации! Такого легче прикончить, чем рисковать, оставляя в живых. – И нанес окончательный удар: – А тем более оставлять в живых после того, как тебя пытались вызволить рефлезианцы. Это лишний раз доказывает твою ценность для нас. У тебя нет выбора, Жак!
– Но на что я сдался рефлезианцам?
– Поговорим об этом позже, хорошо? Скажу только, что мы не враги ни тебе, ни Человечеству. Давай руку!
Жак в последний раз покосился на дверь, выругался, пнул в сердцах стул, после чего подпрыгнул и ухватился за протянутую руку акселерата.
– Вы такие же мерзавцы, как миротворцы! – прохрипел он, карабкаясь в пролом.
– Возможно, – ответил Мефодий. – Надеюсь, ты переменишь свое мнение, когда узнаешь нас поближе.

Организованных групп охраны наверху больше не попадалось. Метавшиеся туда-сюда одиночки – в основном обслуживающий персонал и научные работники – вступать в бой не желали и прятались по кабинетам. Трех затесавшихся в их число героев Мефодий прямо на глазах у Жака обезоружил и затолкал в кладовку со швабрами, не став даже награждать контрольными нокаутами.
– Рефлезианец никогда не причиняет вред человеку, – заявил Мефодий. – А ведь они собирались нас пристрелить!..
Жак, едва поспевавший за акселератом, тяжко сопел и отмалчивался, видимо, все еще не в силах смириться с той ситуацией, в которую вляпался.
– Куда ты меня тащишь? – немного отдышавшись, спросил он.
– Снаружи нас ожидает транспорт, – пояснил Мефодий. – Потом придется покинуть страну.
– И куда мы бежим?
– Скажу только, что не в Космос, – уклонился от прямого ответа исполнитель – незачем было раньше времени раскрывать кандидату все карты; кто знает, что ждет их за ближайшим поворотом?
– А ты уже разобрался с теми двумя? – снова поинтересовался Жак. – Ну, которые здесь самые крутые? С толстым коротышкой и его подругой?.. Черт, так и не запомнил их дурацких имен!
Речь, видимо, шла об Артемиде и Аресе. Их появления на поле боя акселерат опасался больше всего, но совместный ужин юпитерианцев вроде бы должен был только начаться.
– Да нет, не имел пока чести, – ответил Мефодий, осторожно выглядывая из-за угла. – А что, действительно крутые ребята?
– По виду похожи.
– Ничего, старина, как говорят в России, на всякий хитровыгнутый гвоздь найдется свой кривой молоток…
Мефодию от всей души хотелось пожелать Аресу и Артемиде приятного аппетита, только бы ужин их продлился на полчаса дольше. Попутно вспомнилось, что когда-то богиня любви и красоты Афродита восторженно отзывалась о земной пище. Как же давно это было. Еще до вторжения…
Мефодий прислушался: на улице стояла полная тишина, никаких полицейских сирен в городе не раздавалось. По всей вероятности, тревога поднялась сугубо локальная, произошедший инцидент касался лишь рефлезианца и бригады «Сумеречная Тень».
– Идем через главный вход! – бросил Мефодий Жаку. Акселерат прикинул, что следовать проторенным путем будет намного быстрее, чем прорубать в стенах новые проходы.
В фильтрационном пункте никого из охранников не наблюдалось, только брошенные в спешке распахнутые стеллажи с оружием, поваленные стулья и еще не остывшая чашка кофе на пульте; вся вакханалия продолжалась всего ничего – пятнадцать минут! Охранники покинули вахту по сигналу тревоги да так, видимо, и остались лежать без сознания где-то на уровне «Ц». Исполнитель протиснулся в стеклянный коридор через проделанный им же лаз и только собрался позвать за собой Жака, как вдруг ощутил, что пол под ногами дрожит.
Мраморные плиты пола подпрыгивали и грохотали. Мефодий не знал точно, случаются ли в Приморских Альпах землетрясения, хотя до сейсмически нестабильных Апеннин отсюда было рукой подать.
Но, как выяснилось, дрожание пола было вызвано не землетрясением.
Противоположная дверь, искромсанная Мефодием как лист картона, вдруг вылетела из дверного проема вместе с битым кирпичом и кусками штукатурки, словно ее зацепили с другой стороны тросом и дернули мощным грузовиком.
Дрожание пола тут же прекратилось. Акселерат застыл на месте, пристально вглядываясь в окутанный цементной пылью противоположный конец коридора…
Вот так обычно в жизни и случается: до конца чего-либо крайне важного остаются считаные минуты – а то и секунды, – уже внутри все трепещет в предвкушении победы, как вдруг в последнее мгновение возьми да случись какой-нибудь сюрприз! И нет бы приятный – непременно гадкий!
Гонщиков, лидирующих на протяжении всей дистанции, обходят на финишной прямой. Рыба, вылавливанию которой было отдано столько сил и нервов, вырывается из рук рыболова. Доставленный с Северного полюса обмороженный полярник умирает на столе хирурга самой современной клиники. Спасшийся при кораблекрушении матрос тонет от изнеможения и переохлаждения, глядя на маячащий невдалеке берег…
Кто-то говорит потом: «Вот не повезло так не повезло!» – и причисляет это к очередной гримасе судьбы.
По отношению к Мефодию судьба сыронизировала в своей обычной жестокой манере. Таинственная личность, что выдрала стальную дверь голыми руками, оказалась исполнителю хорошо известной: Артемида – холодная и беспощадная. Из миротворцев именно она пролила первую кровь в прошлогодней нью-йоркской бойне.
В отличие от пышущей жаром любвеобильной Афродиты, Артемида, напротив, отталкивала своим откровенным равнодушием. И хоть внешность Артемиды была довольно привлекательной, полное отсутствие на лице мимики, тонкие поджатые губы и взгляд, способный обратить в ледник Ниагарский водопад, не демонстрировали дружелюбия ни к землянам, ни к собственным собратьям. А стройная, немного угловатая и очень крепкая фигура Артемиды только подчеркивала холодность юпитерианки.
Истинная богиня Луны – точнее не скажешь.
Артемида шагнула в стеклянный коридор с видом строгого завуча, идущего на расправу в расшалившийся класс.
– Замри и не двигайся! – раздался в стеклянном коридоре ее гулкий, как главный колокол храмовой звонницы, голос, при иных обстоятельствах показавшийся бы Мефодию даже приятным. – Шевельнешься – уничтожу!
– Беги! – крикнул Мефодий Жаку и вытолкнул его обратно в лаз, куда аспирант уже имел неосторожность протиснуться. – Жди меня вон у той двери, я скоро!
В действительности акселерат понятия не имел, как скоро он освободится и каким образом задержит грозную Артемиду. Но Жаку надо было дать время оторваться; сам Мефодий догонит его потом в два счета. Затем можно будет разрезать решетку и выпрыгнуть в окно…
Какой элементарный и одновременно трудновыполнимый план!
Наплевав на четкий приказ Артемиды, исполнитель нырнул в лаз следом за Жаком, после чего ощетинился слэйерами, собираясь задержать Артемиду возле двери. Мефодий надеялся, что ценность Жака Бриоля для юпитерианцев не позволит Артемиде бить по ним гравиударами. Аспирант в последний раз оглянулся на своего нового опекуна и во все лопатки припустил по коридору.
Но кандидат не пробежал и десяти шагов – прямо перед ним рухнула коридорная стена, а из образовавшегося пролома наперерез Жаку выпрыгнул еще один высший юпитерианец.
Мефодий уже имел честь наблюдать Артемиду на нью-йоркской Встрече Миров; Арес предстал перед ним впервые. Неизвестно, как истинное, а материальное обличье этого юпитерианца было совершенно никуда не годным. Исполнитель вспомнил церемонию прибытия юпитерианцев: все как на подбор высокие, статные, женщины стройны и величавы, короче – «элита Вселенной» и внешне являлась элитой. Затешись тогда в ряды миротворцев Арес, и впечатление землян от встречи с братьями по разуму оказалось бы безнадежно испорченным.
Кривоногий коротышка; квадратный – размах плеч лишь чуть-чуть уступает росту, бочкообразное туловище, плечи и бедра абсолютно одинакового обхвата, щеки обвисли, а глаза навыкате, будто у страдающего базедовой болезнью. Силища, само собой, даже не бычья, а как у целого стада быков. Сутулые, длиннорукие и узколобые Сатиры в сравнении с Аресом выглядели просто манекенщиками. Мефодий недоумевал, чем Арес сумел привлечь ветреную Афродиту, некогда бросившую Хозяина именно ради него; может быть, в своем естестве он больше походил на бога войны в каноническом представлении?..
Сопя, рыча и вращая глазами, Арес ухватил аспиранта за шиворот и повалил на пол. Ожидая вполне обоснованных тумаков за продажность рефлезианцам, Жак закрыл голову руками и сжался в комок…
Очутившись меж двух огней, причем огней из «орудий» столь весомого калибра, Мефодий пожалел, что слэйеры его такие короткие и рук, в отличие от шестирукого Бриарея, всего пара. Интересно, все ли «пробирки» в лаборатории он расколотил или найдется-таки для него в кладовке лишняя? А может, пришла пора откусить себе язык, пока еще есть время?..
Превратиться в живую мумию, плавающую в жидком дерьме!.. Знаете, господа миротворцы, неплохо было бы сохранить себе жизнь, но в данном случае лучше сразу в морг, чем на стенд с наглядными пособиями, уж не обессудьте за малодушие…
Арес решил не устраивать показательную экзекуцию над беглым Жаком Бриолем, а, бросив его полуживого от страха на полу, направился к более опасному противнику – тому, кто ни в грош не ставил его Сатиров, даже оснащенных новейшим оружием. Артемида, которая грациозной походкой приближалась к Мефодию с другой стороны, указала на него пальцем и снова приказала:
– Бросай оружие! Это последнее предупреждение!
Последнее, не последнее! Оружие Мефодия являлось неотъемлемой частью его одежды, и расстаться с ним было не так-то легко. Да и не в этом дело. Даже имей он возможность бросить слэйеры, неужели поступил бы так?
Исполнитель вытянул оба слэйера перед собой, словно ответил: ишь вы, ребята, какие простые – «бросай!..». А как же наша старая пословица «исполнитель разговаривает с небожителем только посредством клинка»?
Артемида и Арес обменялись красноречивыми взглядами, после чего, видимо, по обоюдному мысленному согласию стали производить руками одинаковые пассы. Что это означает, Мефодию напоминать не требовалось: небожители не собираются вступать с ним в поединок, а готовятся издалека расплющить его гравиударом, двойным для полной гарантии.
Да, с такими мощными противниками честной схватки явно не получится. Разве сам Мефодий вызывал когда-либо на честный бой укусившего его комара? Он его просто давил…
Прорваться между Сциллой и Харибдой было невозможно – коридор слишком узок, а на прорубание нового прохода уйдет секунд пять, которых никто из юпитерианцев акселерату, разумеется, не предоставит. И потому, все-таки решив остаться напоследок джентльменом, Мефодий раскрутил слэйеры в «сферу» и ринулся на Ареса…

Напарник Мотылькова Степан, тот, что хорошо говорил по-французски, привел полковника в чувство, вылив ему на голову полграфина воды. Сергей Васильевич открыл глаза и первым делом выплюнул изо рта непонятно как угодивший туда осколок хрустальной пепельницы, а потом смачно выругался, увидев, что усыпан битым хрусталем, как новобрачный рисовыми зернами. Осколки пепельницы попали даже за шиворот и теперь неприятно кололи спину под сорочкой.
Мотыльков ощупал голову и обнаружил на макушке лишнюю выпуклость, указывающую на место стыковки полковничьего затылка с пепельницей. В голове шумело и болезненно нарывало, даже несмотря на то, что полковник имел за плечами опыт в разбивании лбом бутылок и кирпичей – трюк, который он и его ребята из СОБРа любили демонстрировать на показательных выступлениях.
Память вернулась к полковнику внезапно, после чего головная боль только усилилась. Ни хрена себе, что творится в очищенной, казалось бы, от рефлезианцев зоне Лазурного Берега!
– Как ты, Степан? – первым делом поинтересовался полковник у напарника, потому что последний раз видел его вылетающим через дверь в обнимку с монитором.
– Нормально, – поморщился Степан, потирая ладонью пивной животик, который немного смягчил силу удара брошенного в него рефлезианцем монитора. – Сам-то в порядке?
– В полном! – прорычал Мотыльков и, невзирая на головокружение, энергично вскочил на ноги. – Куда делся этот ублюдок?
– По-моему, удрал на другой конец уровня, – ответил Степан. – Я пока оклемался, такую канонаду там услышал! Кранты говнюку, точно тебе говорю, к бабке ходить не надо.
К бабке великовозрастные стажеры не пошли, а подобрали оружие (правда, пистолет Мотылькова оказался скручен в штопор и потому оружием считаться уже не мог; впрочем, полноценным штопором тоже) и отправились поглядеть на тело рефлезианца.
«Вот сейчас настанет моя очередь глумиться над тобой, земляк хренов! – думал по дороге Мотыльков. – Вернее, над твоей могилой!»
Однако на противоположном конце уровня «Ц» стояла подозрительная тишина – ни суеты, ни победных криков; только шум обваливающейся штукатурки да сдавленные стоны. Стальные переборки, что некогда делили уровень на сектора по степени секретности, были вскрыты словно гигантским консервным ножом.
Представшее перед содировцами поле брани прежде всего поразило полковника тем, что все жертвы принадлежали их стороне. Первое, что приходило на ум: рефлезианцев в здании целое подразделение, поскольку натворить такое в одиночку никому из смертных было просто не по силам.
Охранники и оперативники лежали вповалку на полу, кто без сознания, кто корчился от боли и держался за травмированные конечности. Кое у кого наблюдались огнестрельные ранения, но здесь – Мотыльков был почему-то в этом полностью уверен – рефлезианский штурмовик ни при чем; земляк ведь мог и их со Степаном прикончить за считаные секунды, однако ограничился лишь рукоприкладством.
Тел миротворцев Мотыльков не обнаружил, но, присмотревшись повнимательнее, заметил на полу и стенах пятна копоти, отдаленно похожие на силуэты длинноруких братьев по разуму. Тут же валялись три идиотские сабли, с которыми раньше дефилировали по этажам стерегущие аспиранта миротворцы. Само собой, бросить оружие и убежать эти свирепые космические вояки не могли в принципе.
– Рефлезианскую его мать! – процедил сквозь зубы Степан и, склонившись над одним из пострадавших, спросил у него что-то на французском.
Оперативник тер глаза и сквозь сдавленный кашель лепетал совершенно непереводимую галиматью, но тем не менее Степану удалось его понять.
– Говорит, что даже ничего не видел; какая-то черная молния, затем удар, а после одни вспышки, – перевел для Мотылькова Степан. – Говорит, что, кажется, ослеп от этих вспышек…
– Точно так же, как и у нас с тобой, – заметил полковник. – Тридцать патронов словно в пустоту, а потом…
И Мотыльков потрогал продолжающую расти на затылке шишку.
– Кажется, здесь миротворцы держали своего аспиранта, – заметил полковник, аккуратно отпинывая к стене валявшуюся на полу саблю, дабы случайно не проткнуть ногу.
– А кстати, где он? – встрепенулся Степан. – Дверь вроде бы заперта!
Мотыльков осторожно приблизился к двери, опасаясь, как бы из-за угла на него не напал кто-нибудь из «неуловимых мстителей», подергал ручку, а затем громко постучал.
Тишина.
– Высаживаем! – привычно, словно он до сих пор служил в СОБРе, распорядился Мотыльков, но прежде чем выломать замок, подобрал с пола короткую штурмовую винтовку «клерон», испробовать которую в деле мечтал уже давно.
Глядя на напарника, Степан тоже убрал в кобуру выданную «Сумеречной Тенью» «беретту», маломощную для ведения войны со столь неуязвимым врагом, и ухватил первое, что попало под руку, – многозарядное крупнокалиберное ружье с барабанным магазином, выданное оперативникам «Тени» специально для борьбы с рефлезианцами. Бывший владелец ружья лежал без сознания рядом со своим оружием, по всей видимости не успев произвести ни единого выстрела.
– Здравый выбор! – похвалил Степана Мотыльков. – Только будь другом, не направляй его в мою сторону!
В ответ Степан усмехнулся кривой ухмылкой истинного профессионала ратного ремесла. Самоуверенность напарника Мотылькова не утешила: полковник отлично помнил, что коллега из Петербурга до своего перевода в СОДИР был аналитиком при ФСК и ничего мощнее «макарова» в руках не держал.
С третьего удара дверь все-таки поддалась. Ворвавшийся первым Мотыльков поводил стволом по углам, но никаких представителей земных или инопланетных форм жизни не обнаружил. Дыра в потолке не оставляла сомнений в том, куда те и другие могли испариться.
– Теперь ясно, зачем этот шустрик сюда пожаловал, – произнес Степан, входя в комнату следом за полковником. – И что такого ценного в этом компьютерщике?
– Нам надо срочно наверх! – подвел итоги осмотра Мотыльков, на всякий случай заглянув в пролом. – Дуем к лифтам!..
Лифты, к счастью, функционировали.
– Какой этаж? – потребовал уточнения Степан, задержав палец над кнопкой.
– Я разглядел в дыру на верхних уровнях такие же проломы, – ответил Мотыльков. – Ублюдок где-то в верхних офисах, если вообще не слинял из здания.
– Значит, наверх!..
Ублюдок действительно был еще здесь. Едва створки лифта разъехались, как содировцы тут же засекли диверсанта в конце коридора – точно на линии прямого выстрела.
Рефлезианец замер без движения, привалившись лопатками к стене и растопырив руки с зажатыми в них мечами. Его словно распяли, даже лицо мерзавца перекосило в откровенно мученической гримасе. Стажеры не могли видеть из лифта главный коридор целиком, где их врага странным образом парализовало, а потому причина этого явления была для них необъяснима. Складывалось впечатление, что у рефлезианца иссяк заряд аккумуляторов и он просто взял да застыл в той позе, в которой застало его отключение питания.
Что-то здесь было не так, но вот что? Полковник Мотыльков, закаленный в горниле чеченских войн железный профессионал, нутром чуял подвох. На своем боевом веку он не раз сталкивался с вражеской тактикой, когда под убитого подкладывается взведенная граната и при любой попытке пошевелить тело происходит взрыв, уносящий новые человеческие жизни. В вопросах военной осторожности полковник являлся законченным параноиком, и этого у него было не отнять.
«Спокойно, Степан, – хотел было сказать Мотыльков. – Не суетись! Для начала подойдем поближе, осмотримся; сам знаешь, где обычно лежит халявный сыр…»
Со своим советом полковник опоздал ровно на полсекунды. Взвинченные нервы Степана сорвались, едва только он увидел невдалеке от себя неподвижного и словно провоцирующего его на выстрел рефлезианца.
– Попался, гад! – злорадно прокричал Степан, вскидывая к плечу ружье. – Получай!..
Выстрел мощного оружия в тесной кабине лифта вбил в голову Мотылькова, и без того гудящую, очередной тупой костыль боли. Тяжелая пуля размером с коньячную рюмку устремилась к цели, почему-то оставляя за собой густой дымовой шлейф…
«Вот дьявол! – успел подумать Мотыльков. – Она ж, бестия, не резиновая! Заряды газовые!»
Хорошо это или скверно, Сергей Васильевич не имел в тот момент ни малейшего понятия…

Как и следовало ожидать, атака Мефодия на Ареса и Артемиду чем-то смахивала на неосуществленную попытку Семена Михайловича Буденного порубать шашками фашистские танки; не осуществленную к счастью для легендарного командарма и его репутации. Акселерата собственная репутация волновала мало, поскольку здесь до нее никому не было дела.
Арес ответил на отчаянный выпад Мефодия легким гравиударом и отбросил его назад, к Артемиде. Артемида не дала исполнителю брякнуться на пол, прижав его гравиударом к стене настолько сильно, что пластиковые панели за спиной акселерата пошли трещинами. Мефодий постарался преодолеть исходящую от юпитерианки невидимую силу, но едва сумел оторвать лопатки от стены, как повторный гравиудар Ареса снова вбил его в хрупкий пластик.
Юпитерианцы не били исполнителя мощными – боевыми – гравиударами, они только обездвижили его легким телекинетическим воздействием. Рефлезианец, начисто лишивший миротворцев их подопытного материала, обязан был заплатить компенсацию за причиненный ущерб, причем никакие иные выплаты, кроме его собственного тела, небожителей не устраивали.
Непреодолимая сила растопырила руки Мефодия, перекосила лицо, сдавливала грудную клетку и мешала дышать. Тело его болезненно ныло. Ощущение было таким, будто акселерата медленно вдавливают в асфальт тяжелым катком.
Прямо напротив прижатого к стене Мефодия, в конце короткого бокового коридорчика, отворились раздвижные двери, выпустив из лифта две фигуры с оружием наперевес. Исполнитель понял, что к юпитерианцам прибыло долгожданное подкрепление. «Вот навалятся сейчас всем скопом и уволокут господина Ятаганова обживать новенькую «пробирку», – с отчаянием подумал обездвиженный акселерат.
Грохот сотряс коридор, и из лифта по направлению к Мефодию понеслось нечто округлое – не то крупная пуля, не то маленькая граната. За летящим предметом тянулся густой дымовой след.
«А это еще зачем?» – мелькнуло в мыслях исполнителя, прежде чем странный предмет саданул ему в живот, к счастью надежно защищенный курткой-кольчугой. И только когда получил под дых, сообразил: оперативники со своей позиции попросту не видели, что рефлезианец уже схвачен, а иначе зачем было лупить по нему из ружья?
У Мефодия перехватило дыхание, но не от слезоточивого газа, а от тяжелого удара в живот. Газовый контейнер отскочил от акселерата и завертелся на полу, наполняя коридор густыми клубами газа. Сквозь полупрозрачную пелену исполнитель сумел узнать в кабине лифта полковника Мотылькова и его напарника. Очухались, значит, терминаторы! Молодцы! Гвозди бы из вас делать!
Однако героические борцы с рефлезианцами допустили халатность, поскольку противогазов на них не наблюдалось. А газ с шипением клубами валил из контейнера, и запас его в маленькой емкости казался просто неиссякаемым…
Как выяснилось через мгновение, полковник Мотыльков и его напарник совершили не обычную халатность, а злостную: такую, за которую любой Устав карает по полной строгости, невзирая на чины и послужные списки. Сами того не желая, земляне сорвали миротворцам захват рефлезианского диверсанта.
На Артемиде и Аресе слезоточивый газ сказался самым пагубным образом. С чем было связана повышенная чувствительность к нему небожителей – непонятно. Однако способные дышать в гораздо более агрессивных средах, юпитерианцы отреагировали на слезоточивый газ весьма непредсказуемо и бурно. Настолько бурно, что даже забыли о захваченном ими рефлезианце.
Слева от Мефодия в заполонивших коридор облаках раздавался астматический кашель Ареса, справа по-лошадиному фыркала Артемида. Чем занимались юпитерианцы, разглядеть было сложно – по-видимому, спешно бросились на поиски свежего воздуха. Судя по грохоту, Арес ради глотка кислорода решил пробить в здании дополнительный вентиляционный тоннель. Впрочем, исполнителя судьба юпитерианцев уже не интересовала. Все, что он на данный момент понимал, – их телекинетическое воздействие прекратилось, и он снова свободен.
Жак Бриоль выдавал себя в клубах газа громким кашлем. Бедолага-аспирант совсем растерялся – где теперь свои, где чужие? – так и продолжал беспомощно валяться на полу и закрываться от газа рукавом. Ухватив кандидата за плечи, Мефодий поставил его на ноги, коротко бросил: «Не открывай глаз и держись за меня», – а затем вышиб ногой дверь ближайшего кабинета и увлек Жака за собой.
Вырезанная оконная решетка упала на брусчатку и громко зазвенела. Сначала акселерат вытолкал из окна аспиранта, затем выскочил сам. «Проулок! – определил он свое местоположение. – Парадный вход за углом».
Открыть глаза Жак был не в состоянии – успел-таки нахвататься слезоточивого газа. Мефодий подхватил его под руку и ускоренным темпом поволок к намеченной точке встречи с машиной. За спинами беглецов послышался грохот – очевидно, где-то по другую сторону здания рухнула стена. Аресу и Артемиде срочно требовался чистый воздух, на пути к которому их не мог остановить даже железобетон.
Насколько отравление газом снизило боеспособность юпитерианцев, акселерат точно сказать не мог, так как случай этот аналогов не имел. Однако рассчитывать на то, что Артемида и Арес вышли из игры, было весьма легкомысленно.
В полумраке раздались звуки ударов, и что-то грузное упало на брусчатку. Из-за угла под ноги Мефодию выкатилась форменная фуражка, ранее красовавшаяся на охраннике автостоянки. Следом за фуражкой наперерез беглецам выпрыгнул размахивающий кулаками Мигель.
– Проклятье, напугали! – рявкнул он, после чего указал за угол. – Сам напросился, уже рацию доставал, мерзавец… Ну вы-то как? Живы? Здоровы? Крепко досталось?
– Досталось, досталось, – подтвердил Мефодий и, кивнув на незрячего Жака, заявил: – Чего стоишь? Давай помогай!
Мигель, недолго думая, подлез пострадавшему под вторую руку, после чего движение акселерата и аспиранта пошло гораздо быстрее.
Исполнители перетащили кандидата на противоположный тротуар и, стараясь держаться в тени пальм, рванули к месту встречи. Жак опирался на плечи своих новых знакомых («друзья» говорить было пока рановато) и почти не касался ботинками брусчатки. Где-то за штаб-квартирой «Ля Плейн Омбр» продолжались грохот и звон битых стекол. Было слышно, как хлопают двери и обеспокоенные оперативники перебрасываются короткими фразами.
– Где мы? Мы оторвались? – взволнованно поинтересовался Жак, пытаясь открыть пораженные газом глаза. Сильная резь не давала ему даже разлепить веки.
– Нет еще, потерпи немного… – Мефодию хотелось успокоить напуганного кандидата, но пока успокаивать его было нечем. Да и рановато еще было им успокаиваться.
Бежевое «Рено» находилось там, где и ожидалось. Исполнитель из команды смотрителя Пенелопы сидел за рулем, держа двигатель заведенным. Осмотрев пустынную улицу и, самое главное, озаренное луной небо, исполнители поволокли Жака к автомобилю.
Словно резкий порыв ветра качнул верхушки ближайших пальм и сорвал с них разлапистые листья, закружившиеся в падении стаей причудливых птиц. Не успела еще эта зеленая стая опуститься на землю, как «Рено», до которого оставалось всего несколько шагов, в мгновение ока превратился в бесформенную груду металла.
Скрежет, лязг и звон лопнувших стекол ударили по ушам беглецов. Спрессованный в гармошку автомобиль качнулся на рессорах и замер посреди мостовой, дребезжа лоскутами рваной жести и выпуская из-под себя вонючую лужу бензина. Гибель находившегося в автомобиле исполнителя была ужасной. Единственное преимущество такого рода смерти перед другими ее вариантами лишь в ее мгновенности.
Мефодий, едва успевший заслонить Жака от осколков стекол, сразу же глянул в небо, уже не сомневаясь, кого увидит у себя над головой. Оклемавшиеся от слезоточивого газа Артемида и Арес черными призраками парили в лунном свете; призраками, избавиться от которых было невозможно никакими методами борьбы с нечистью.
До этого момента план эвакуации более или менее соответствовал сценарию; задержись юпитерианцы на пару минут, и можно было с легкостью скрыться от них на автомобиле в узких извилистых улочках Старой Ниццы. Но Артемида и Арес перечеркнули планы исполнителей одним точным гравиударом. Последним преимуществом беглецов оставалось то, что небожители были еще достаточно далеко.
Акселерат быстро огляделся: пустынная улица, запертые двери домов… Никаких путей к спасению, разве только…
Мефодий придержал Мигеля и Жака за плечи и без лишних слов указал себе под ноги.
– Хочешь сказать… – начал было мастер, но Мефодий оборвал его на полуслове:
– Спасай кандидата, а я их придержу. Выйдете на поверхность как можно дальше отсюда. Встретимся где договаривались.
И будто монтировкой подцепил пальцами и отвалил в сторону тяжелый люк канализационного колодца.
Может быть, Мигель и был против этого предложения, но разум мастера работал трезво: из них троих только акселерату по силам противостоять преследователям. Известный своей строптивостью, на этот раз Мигель подчинился и, ухватив кандидата за шиворот, затолкал его в узкое жерло колодца.
– Особо не подставляйся, – наказал он Мефодию перед тем, как нырнуть следом. – И помни: вы с Ким пригласили меня на ужин!..
Акселерат подобрал люк и едва хотел закрыть его за товарищами, как сверху на него обрушился юпитерианский гравиудар и прибойной волной поволок по камням. Незакрытый люк неприятно стукнул Мефодия по грудной клетке – неприятно для акселерата; любому из землекопов люк запросто переломал бы ребра.
Исполнитель сбросил с себя тяжелый чугунный диск, перекувыркнулся через голову и вскочил на ноги. Лунный свет отразился на его обнажившихся слэйерах.
Алгоритм предстоящей схватки Мефодием был уже рассчитан. Перед нанесением гравиударов юпитерианцы производили руками обязательные пассы, а значит, любая их атака была в принципе предсказуема. Прижать рефлезианца к стене, как это удалось им в тесном коридоре, здесь вряд ли получится – загнать акселерата в угол на открытом пространстве дело хлопотное даже для таких весомых фигур, как прямолинейная ладья Арес и коварный ферзь Артемида. Шахматная доска городских кварталов была куда просторней подземных коридоров, а успевший порубить всех вражеских пешек рефлезианец доказал, что претендует на звание как минимум коня. Партия назревала интересная, тем более что имеющую преимущество в количестве фигур сторону ничья не устраивала никоим образом.
Артемида предприняла попытку проскользнуть следом за беглецами в колодец, однако в последнее мгновение отказалась от этого из опасения попасть под клинки Мефодия; ограничилась лишь гравиударом, от которого акселерат легко уклонился.
Второй заход на цель предпринял Арес, а Артемида взялась его прикрывать – ни дать ни взять авиационное звено штурмовиков! Но такая перестановка сил не дала бы результата и без вмешательства исполнителя: размах плеч Ареса намного превышал диаметр колодца. Вовремя сообразив, что если застрянет, то обратно не выкарабкается, миротворец совершил неуклюжий пируэт, пугнул Мефодия гравиударом, естественно, не попал и снова вернулся на недосягаемую для слэйеров высоту, откуда они с Артемидой взялись методично расстреливать мечущегося по земле рефлезианца.
Двигался акселерат на пределе своих возможностей, прыгал замысловатыми зигзагами и всегда упреждал гравиудары, бьющие лишь строго по прямой траектории. Юпитерианцев очень злила собственная неспособность угодить в землянина, который не владел телекинезом и не умел левитировать. Именно поэтому раз от разу их атаки становились все яростнее и яростнее. С таким же остервенением Мефодий давным-давно лупил у себя на кухне тапочкой неистребимых тараканов.
«Все-таки жандармерия Лазурного Берега – это не полиция Нью-Йорка», – подумал Мефодий при звуке приближающихся из портовой зоны сирен. Устроить лихую заварушку и успеть разбудить половину города, прежде чем здешние полицейские наконец снизойдут до тебя, – подобная нерасторопность не делала чести жандармерии Ниццы. Но хоть явились, и на том спасибо.
Свет фар и мигание маяков заполонили Рю-де-Шато. Завидев искореженный «Рено» и прыгающего вокруг него вооруженного человека, полицейские перекрыли улицу автомобилями и только потом повыскакивали из них. Самый отважный патрульный экипаж прорвался вперед и провалился передним колесом в открытый канализационный колодец, закупорив его куда прочнее, чем тяжелый люк.
При виде жандармов юпитерианцы прекратили свои упражнения в меткости и поднялись повыше. Однако, осознавая, что помощи от землян им все равно не дождаться, они все-таки не выпускали акселерата из виду.
Насколько Мефодий знал Мигеля, парнем (если, конечно, пятисотлетнего исполнителя было вежливо называть «парнем») он был прытким и уже наверняка уволок Жака достаточно далеко. Стеречь люк смысла больше не имело, к тому же полицейский «Ситроен» и так закупорил его намертво, а потому следовало позаботиться теперь и о своей драгоценной персоне – продукте полугодовых смотрительских усилий.
Лучшего места для бегства, чем портовая зона, сыскать было невозможно: жизнь там бурлила и ночью. Матросы и докеры сновали в порту толпами, и затесаться в их ряды было не так уж сложно.
Но до порта еще следовало добраться…
Перекрывшие улицу жандармы только и смогли, что проводить взглядами взбежавшего от них по стене на крышу рефлезианца. Раздавшиеся с земли выстрелы нанесли вред лишь чьей-то спутниковой антенне, но не тому, для кого предназначались.
Погруженная в сон Старая Ницца теперь предстала перед Мефодием во всей красе. Было немного жаль, что знакомиться с ней приходится в столь неподходящее время. Красные при дневном свете и темно-коричневые при лунном, крыши домов были видны вплоть до побережья и, сливаясь в полумраке, походили на пустынные барханы, покрытые зыбью черепичной чешуи. Торчащие над «барханами»-крышами пальмы смахивали на оазисы. Готические башни соборов Ниццы вливались в эту картину занесенными песком останками городов погибшей древней цивилизации…
И совсем не вписывались в фантастическую картину уродливые стрелы портовых кранов, обозначенные на фоне ночного неба красными фонарями. Однако именно на портовые краны взял направление преследуемый с земли и с воздуха акселерат.
Едва Мефодий очутился на крыше, как Артемида и Арес сразу оживились и возобновили охоту. Как только воздух за спиной исполнителя начинал дрожать (чувствительные уши акселерата фиксировали подобное «воздухотрясение» быстрее любого сейсмографа), беглец тут же резко менял направление. Гравиудары небожителей срывали черепицу, крушили печные трубы и били окна в мансардах, но неуловимого рефлезианца не касались.
Улочки Старой Ниццы были неширокими, и потому прыжки с крыши на крышу не требовали от акселерата запредельных усилий. И хоть скакал он по крышам не строго по прямой, путь до порта поверху все равно получался куда короче, нежели по запутанным городским улицам. Свежий морской ветер гулял над крышами и насвистывал незнакомую, но тем не менее очень доходчивую мелодию. Мелодию близкого спасения…
Глиняная черепица под ботинками Мефодия трещала и крошилась, выскальзывала из-под ног в самое неподходящее время, заставляла беглеца спотыкаться и терять скорость. В один из таких неудачных моментов акселерат нарвался-таки на очень чувствительный гравиудар в спину. Проехав по крутому скату на животе, исполнитель попытался уцепиться за водосток, но тот под его весом оторвался от карниза и вместе с осколками черепицы полетел вниз. В окружении обломков водостока полетел вниз и Мефодий.
Падение выдалось неуклюжим. Сориентироваться в полете акселерату не удалось: как только он пробовал извернуться телом, тут же цеплялся то ногами, то головой за подоконники и ставни. Помимо сорванного водостока и черепицы, в полете к Мефодию присоединились битые стекла, щепки ставен и даже горшки с цветами.
Мягкой посадки не вышло – прорвав тряпичный козырек над дверью какого-то магазинчика, исполнитель со всего маху грохнулся оземь. Цветочные горшки и прочая сбитая им в полете дребедень загремели по булыжникам вокруг него.
После такого феерического трюка хотелось спокойно полежать и прийти в себя, но такую роскошь господин Ятаганов себе, естественно, не позволил. Превозмогая ломоту во всем теле, акселерат поднялся и словно на шарнирах похромал по улице в сторону моря, надеясь уже в движении как следует размять отбитые члены. Корабельные гудки, скрежет лебедок и рычание дизелей говорили о том, что порт совсем рядом. Но дабы юпитерианцы не перехватили его на открытом пространстве, Мефодий не стал долго маячить на улице и юркнул в первую попавшуюся подворотню.

Портовое ограждение выглядело неприступным, однако не было рассчитано на то, что через него станут сигать беглые рефлезианцы. Прежде чем проникнуть в порт, Мефодий огляделся: не отираются ли окрест ненужные свидетели? Нет, основная портовая суета кипела вдали отсюда.
Перепрыгнув ограду, исполнитель притаился за большегрузными контейнерами, после чего, словно опасающийся ястреба суслик, тревожно осмотрел небо. Как показывал опыт, проклятые юпитерианцы могли свалиться как снег на голову откуда угодно. Севернее, на фоне лунного диска, промелькнула тень кого-то из них, но, очевидно, упавший с крыши рефлезианец оказался для них самым обидным образом потерян.
Не хотелось хвалить себя раньше времени, но, кажется, считать операцию проваленной было еще рано. Искушенный специалист в исполнительском ремесле Мигель в лепешку расшибется, но доставит кандидата к месту назначения. Теперь осталось лишь добраться до окраины Монте-Карло самому.
Мефодий подобрал брошенную кем-то из докеров треснутую каску, нацепил ее на голову и, не таясь, зашагал по территории порта. Его испачканная одежда выглядела здесь вполне уместно: идущий по своим делам простой докер, какие каждое утро отираются возле порта в поисках работы. Следовало немного потолкаться на причалах, а затем начать выбираться из города. Наверняка Мигель и Жак используют сейчас аналогичную тактику, возможно даже, ошиваются где-нибудь неподалеку.
– Эй! – окликнул исполнителя упитанный человек с ноутбуком, по всей видимости, из местного начальства. – Какого черта слоняешься без дела? Живо дуй на восемнадцатый – там аврал!
– Я на седьмом! – как ни в чем не бывало откликнулся Мефодий, выбрав номер дока будто в лотерее – наобум.
– Седьмой? – присвистнул толстяк. – Это ж надо, куда тебя занесло!.. Они там и без тебя давно управились. Быстро на восемнадцатый!
– Нет, мне приказали на седьмой! – помотал головой Мефодий и спешно зашагал дальше, надеясь, что не ошибся и следует именно туда, куда надо. Судя по тому, что толстяк от него отвязался, курс на седьмой док был выбран верный.
В бесплодных скитаниях по причалам и докам пролетело два часа. Акселерат старался не задерживаться подолгу на одном месте. Как только кто-либо начинал обращать на него внимание, он тут же уходил. Под конец Мефодий примкнул к отработавшей смену бригаде докеров и покинул порт в толпе вполне легальным путем – через главные ворота.
Рассвет исполнитель встретил в такси, которое поймал неподалеку от порта. Таксист пошутил, что поздновато, дескать, мсье надумал ехать в Монте-Карло – светает уже, да и вид у мсье такой, что ни в одно казино не пропустят. В ответ Мефодий попросил таксиста поменьше болтать и побыстрее двигаться. Словоохотливый водитель беспрекословно исполнил лишь второе пожелание пассажира.
Дорога петляла, точно повторяя линию морского побережья. В левое стекло акселерат наблюдал крутые скальные откосы, нависающие над дорогой, как бы намекающие на ничтожность тех, кто ползал у их подножия. Справа за неширокой береговой линией синела морская лазурь, притягивавшая взор гораздо сильнее серой каменной гряды. Мефодий снова пожалел, что, находясь среди подобного великолепия, должен заниматься грязной и опасной работой без малейшей возможности взять хотя бы однодневный тайм-аут.
С рокотом вышел на встречную полосу и обогнал такси обтекаемый, как пуля, спортивный байк, на сиденье которого, помимо водителя, примостился также пассажир. Обойдя такси так, словно оно стояло на месте, байк вернулся на свою полосу и за полминуты скрылся с глаз.
– Чертовы смертники! – рявкнул таксист после того, как мотоциклисты едва успели разминуться с ползущим по встречной полосе грузовиком. – Этим камикадзе надо вместе с байками сразу и гробы продавать!
Мефодия, однако, встреча с безумными гонщиками несказанно порадовала, поскольку ему удалось рассмотреть пассажира. Это был Мигель. Пригнувшийся к бензобаку водитель байка остался незамеченным, но акселерат ничуть не сомневался, что это Жак Бриоль, мотоспортивное прошлое которого и привело его в цепкие руки смотрителей. Где Жак и Мигель разжились таким крутым байком, осталось загадкой; хотелось надеяться, что при этом ни один из законопослушных граждан не пострадал.
Заставлять таксиста следовать за байком было, конечно, неразумно, и Мефодий лишь попросил его поторопиться. Таксист, которого подобная просьба уязвила, насупился: он и так шел по трассе на пределе возможностей своего автомобиля.
Дорожный указатель на приморский рыбачий поселок – место, где их должна была ожидать на катере Кимберли, – Мефодий заметил издалека и сразу потребовал остановиться: остаток пути следовало проделать самостоятельно. Незачем таксисту знать, куда именно направлялся его подозрительный пассажир.
Пробираясь к поселку тенистой мандариновой рощицей, акселерат наткнулся в кустах на брошенный байк, мотор которого еще не успел остыть. Что ж, прибытие на место сбора получилось почти синхронным – это не могло не радовать.
Однако радостного приема герою ночных похождений никто почему-то не оказывал. Купленный Кимберли катер покачивался у пирса, но ни ее, ни Мигеля, ни Жака рядом не было. Единственное место, где они могли находиться, – дощатый лодочный домик, пристроенный к оконечности пирса.
Мефодий навострил уши, пытаясь уловить, что происходит внутри лодочного домика. За его тонкими стенами ощущались движение и голос.
Странный, однако, голос! Знакомый, но не тот, которому можно радоваться.
Акселерат замер у пирса и прислушался внимательней.

– Вот так отличились мы с тобой! – огорченно вздохнул полковник Мотыльков после того, как понял, что они с напарником натворили. – Попахивает нагоняем!
– Да уж… – угрюмо согласился Степан, отбросив злополучное ружье, словно избавлялся от компрометирующей улики.
На первый этаж «Ля Плейн Омбр» начинали подтягиваться не добитые рефлезианцем оперативники и охранники. Слезоточивый газ, который благодаря Степану заполонил собой весь главный коридор, быстро выветривался через проделанные разгневанными миротворцами дыры в стенах. Мотыльков, разумеется, не мог знать, разгневаны миротворцы на самом деле или нет, но догадывался: в спокойном состоянии рассудка разумные существа обычно выходят через имеющиеся двери, а не проламывают новые.
Очень скоро на место происшествия прибыл командир местной бригады «Сумеречная Тень» полковник Дидье Саган. Он очень быстро вник в курс дела, собрал остаток подчиненных и, нацепив на себя чей-то бронежилет с погнутыми ногой рефлезианца пластинами, распорядился:
– Хватайте транспорт и быстро на улицы! Сдохните, но найдите его! Следите за миротворцами: где они, там, вероятнее всего, будет неподалеку и этот мерзавец!.. – И, надолго задержав свирепый взгляд на стажерах – мсье Сагану уже доложили, что это по вине русских гостей в его офисе теперь гуляют такие сквозняки, – добавил: – Вы двое тоже. Берите свободную машину и следуйте за остальными!
Автомобиль Мотыльков водил плохо, поскольку на родине не имел его вовсе, и потому доверил это занятие Степану. Нашкодившие стажеры взяли на автостоянке серо-стальной служебный «БМВ» и, едва успев пристроиться в хвост отъезжающей автоколонне, снова ринулись в бой.
Вот когда Степан, бывший контрразведчик-аналитик, наконец-то решился перехватить инициативу у постоянно помыкающего им Мотылькова. Полковник привык рубить сплеча и действовать уверенно только в боевой обстановке. В вопросах прогнозирования вражеских действий он проявлял недостаточную гибкость мышления. Степан, наоборот, стушевался под пулями, но, очутившись в более или менее спокойной атмосфере, заработал серыми клетками мозга куда эффективнее, чем огнестрельным оружием. Вдобавок ко всему собственные мысли Степан умудрялся еще и озвучивать. Мотыльков с трудом поспевал за ходом рассуждений аналитика, однако все-таки поспевал и радовался своей неокончательной твердолобости.
– Гляди, что мы имеем, – тараторил Степан, успевая рассуждать, следить за дорогой и управлять машиной. – Два субъекта: один тихоходный, второй, напротив, – резкий до неприличия. С какой скоростью будет двигаться эта пара?
Мотыльков открыл было рот, но, как выяснилось, вопрос был задан риторический и к ответу не обязывал. Пока Сергей Васильевич думал, что сказать, Степан успел самостоятельно ответить на собственный вопрос и продолжить дальнейший анализ:
– Уверен: поблизости их ждет машина, а значит, наш попрыгун здесь явно не один. Нам надо не ловить подозрительных пешеходов, а срочно перекрывать дороги.
Кортеж автомобилей «Сумеречной Тени» притормозил – прямо посреди улицы скопилось полдюжины полицейских машин. Половина жандармов столпилось вокруг будто гигантской кувалдой расплющенной груды металла, остальные пытались помочь одному из коллег, автомобиль которого провалился колесом в открытый канализационный колодец. На вопрос Дидье Сагана, не видели ли мсье жандармы двух подозрительных типов, озлобленный капрал прорычал что-то в ответ и обвел рукой крыши ближайших домов.
– Вот тебе их машина! – хмыкнул Мотыльков, указав на искореженные останки автомобиля. – Вернее, не машина, а саркофаг. Похоже, миротворцы нас опередили.
– Наших беглецов в ней нет! – уверенно заявил Степан, наблюдая, как полковник Саган беседует с жандармами. – Иначе миротворцы тоже отирались бы здесь. Возможно, здесь беглецы разделились: аспирант рванул через канализацию, а наш знакомый верхами… Да, скорее всего, так и было.
– Уж явно не наоборот, – согласился Мотыльков.
Рация в машине стажеров что-то невнятно прохрипела, по всей видимости, отдала какое-то распоряжение.
– Понял что-нибудь? – поинтересовался у напарника Мотыльков.
– Ни хрена! – буркнул Степан. – Подстрой-ка частоту!
Рука полковника потянулась было к передатчику, но замерла на полдороге.
– На этой мерзости одни кнопки да светящиеся циферки и никаких крутилок! – посетовал полковник, не решаясь дотронуться до рации. – Я такие заумные игрушки раньше только у чеченов видел.
– Все ясно: цифровая! – с видом знатока заявил Степан. – Дай-ка я попробую…
Однако все, что смог намудрить петербуржец в хитрой системе кнопок и графических табло, так это вовсе посбивать все настройки передатчика. Рация зашипела, словно растревоженная гадюка, и умолкла окончательно.
– Да ну ее! – в сердцах бросил Степан. – Что мы с тобой, остолопы какие-то? Не догадаемся, чего от нас хотят? Вон, гляди: все разъезжаются, значит, нам тоже куда-то ехать надо.
– Но куда?
– Дай подумаю, что они хотели нам сообщить… – наморщил Степан высокий лоб. – Мы – стажеры, а стажеров обычно бросают туда, где требуется больше всего живой силы. Где в Ницце самое многолюдное место?
– Знамо где – порт!
– Согласен. Значит, дуем в порт! Уверен на девяносто восемь процентов: мсье Саган нас именно туда и посылал!
Однако странное дело – в порт стажеры прибыли в полном одиночестве. Место и впрямь было многолюдным, но других машин из «Сумеречной Тени» сюда почему-то больше не направили. Покрутившись возле пропускных пунктов и понаблюдав за входящими и выходящими людьми, Мотыльков и Степан в конце концов припарковались неподалеку от главных портовых ворот, после чего, наплевав на все правила ночной слежки, закурили по сигарете. Рация пару раз моргнула красным огоньком, явно намереваясь о чем-то сообщить, но на ее игривые подмигивания внимания уже не обращали.
– Глупо все это, – заметил Мотыльков. – Что ему делать в порту? Если они куда и рванули, так только в горы.
– Василич, ты в корне не прав, – возразил Степан. – Горы – место, конечно, хорошее, но ведь рефлезианец удирает не один. Его приятель сейчас где-то в канализационном коллекторе, а по коллектору в горы не уйдешь, верно? Все жидкости, как известно, текут по пути наименьшего сопротивления – вниз, и все коллекторные каналы заканчиваются здесь – у порта. В порту у них забита стрелка, точно тебе говорю!
– Помнится, намедни ты говорил, что тебя сократили из аналитиков! – с ехидцей заметил полковник.
Степан намек понял, но ничуть не оскорбился.
– Я, Василич, лично спланировал пять серьезных операций, и только одна из них провалилась, – ответил он. – И это, замечу, был не самый последний у нас в отделе результат. Так вот – мыслить в перспективе я еще не разучился, поэтому скажу: как бы ни был хитер шпион, ему всегда приходится приноравливаться к окружающей обстановке, которая и вносит поправки в его тактические планы. Планы нашего шпиона просты: уйти от преследования и спасти своего большеголового аспиранта. Аспирант у него как гиря на ноге, а с гирей не потанцуешь. Их задумка с машиной провалилась, поэтому он взялся импровизировать на ходу. Однако любая импровизация зависит от множества факторов: погода, время суток, характер местности. Отсюда вывод: пока шпион импровизирует, хороший контрразведчик обязан заранее знать, чем его импровизация закончится.
– Короче, угадать и написать ноты еще не сочиненной композитором мелодии, – закончил Мотыльков и задумчиво добавил: – Ну и башку же надо для этого иметь!
– Не башку, – усмехнулся Степан, чья голова была вполне нормального обхвата. – Скорее лоб из титанового сплава… – И пояснил: – Это чтобы при провале твоей детально разработанной операции хладнокровно снести упавшие на голову шишки… У меня, Василич, такого лба, к сожалению, не оказалось, когда пятая моя операция пошла коту под хвост. Разбор полетов надолго затянулся. Тут как раз сокращение. Кого в первую очередь сокращать?.. Правильно: того, кто недавно облажался. Спасибо начштабу, хороший мужик, не стал меня в отставку отправлять, а по своим каналам в этот новый СОДИР пристроил. Век ему обязан…
Помолчали, потом закурили еще по одной.
Растроганный Сергей Васильевич хотел было ответить откровенностью на откровенность и поведать коллеге о давно терзающих его сомнениях относительно миротворцев, однако в последний момент передумал и предпочел отмолчаться.
Восход прочертил алую разделительную полосу между слившейся на ночь синевой моря и небес. Отработав ночную смену, порт покидали плечистые докеры. И без того оживленная припортовая улочка стала еще оживленнее. Полковник хотел прикурить очередную сигарету, но едва вытянул ее из пачки, как тут же про нее забыл. Глаза замершего от неожиданности Мотылькова не моргая уставились в лобовое стекло.
– Ну ты, блин… Ну, Степка… Ну, едрит твою… Вот это голова, а еще говоришь!.. – полушепотом произнес полковник, тиская в пальцах незажженную сигарету.
Степан на восторги напарника не отреагировал, поскольку так же настороженно замер, пялясь на группу выходивших из ворот докеров.
Точнее, на одного из них, который докером был таким же, как стажеры-содировцы – Петькой и Василием Ивановичем. Напяленная на голову самозванца каска не могла скрыть хорошо знакомое содировцам лицо. Хитрый рефлезианец оказался не настолько умен, чтобы провести двух матерых ветеранов той службы, что на первый взгляд как будто не видна.
– Не дергаемся! – распорядился Мотыльков. – Пусть немного оторвется; сам знаешь, какие эти мутанты чуткие!
«Мутант», который, пусть и невольно, продолжал преследовать Мотылькова, словно собака Баскервилей сэра Генри, отделился от толпы, после чего снял каску и швырнул ее в мусорный контейнер. Содировцы подождали, пока он удалится на достаточное расстояние, а затем тронулись с места и, якобы подыскивая место для парковки, не спеша покатили вдоль тротуара.
– Но где же второй? – поинтересовался Мотыльков у напарника, как будто тот знал ответы на все текущие вопросы.
– Они разминулись, – предположил петербуржец, – что неудивительно, так как наверняка ни тот, ни другой со схемой коллектора незнакомы.
– Э-э-э, позволь-ка: «разминулись»! – запротестовал полковник. – Если разминулись, куда это тогда намылился наш рефлезианец?
Рефлезианец, вопреки ожиданиям содировцев, не выискивал на мостовой канализационные люки, а усаживался в только что пойманное такси.
– Все! Как пить дать, прикончил пацана где-то в доках! – высказал Мотыльков первое, что пришло ему на ум.
– Стоило тогда тащить его в доки? – возразил Степан.
– Выведал от него по пути все, что надо, и понял, что аспирант ему больше не нужен!
Степан не стал спорить с полковником, лишь полюбопытствовал:
– Ну так что: идем в доки искать труп аспиранта или пасем киллера дальше?
– Не только пасем, но и берем! – отрезал Мотыльков. – Надо же как-то искупать свою вину… А тело и без нас отыщут!
– Надо все же вызвать подкрепление. – Степан оптимизма напарника не разделял и потянулся к рации, намереваясь найти-таки общий язык с упрямым передатчиком.
– Не вздумай! – остановил его Мотыльков. – Спугнем ведь! Заметит суету и ускачет в горы – ищи-свищи его потом. Доведем до места, а там видно будет: или арест, или пуля в башку! Я, Степа, из такой винтовки не промахиваюсь!
И Мотыльков кивнул на заднее сиденье, куда он предусмотрительно забросил прихваченный из офиса «клерон».
Степан не посмел перечить грозному полковнику и плавно тронулся вслед отъехавшему такси с рефлезианцем. Петербуржец старался двигаться так, чтобы между ними было как минимум несколько попутных машин: незыблемое правило автомобильной слежки.
Наделавший беспорядка рефлезианец бежал прочь из города, что для содировцев не было удивительным: после столь бурно проведенной ночи ему глупо было оставаться теперь не только в Ницце, но и во Франции. Стажеры крепко повисли на хвосте у такси, да и упустить его было сложно – загородное шоссе шло на восток строго по побережью и никаких развилок, кроме съездов к морю, не имело.
– Не иначе как в Монте-Карло направляется, – определил Степан и процитировал: – Эх, дайте мне один билет до Монте-Карло…
Мотыльков приопустил стекло, после чего, игнорируя пепельницу, по исконно российской привычке щелчком выбросил на дорогу окурок и едва не угодил в обгоняющих их мотоциклистов.
«Рисковые парни, – подумал полковник, закрывая стекло. – Без шлемов гоняют…»
И внезапно опознал сидевшего за рулем мотоцикла очкастого парня: боже ты мой, так ведь это аспирант, живой и невредимый!
Степан успел разглядеть только спины мотоциклистов, и ему пришлось поверить коллеге на слово: Жак Бриоль не погиб, а только что вместе с каким-то лохматым типом – возможно, тоже рефлезианцем – пронесся от них на расстоянии вытянутой руки.
– Держу пари на остатки командировочных, что все эти отщепенцы скоро соберутся в одном месте! – предложил он.
– Тут и спорить не о чем, – не стал отрицать очевидное Мотыльков. – Тем лучше – возьмем всю шайку скопом.
Гнаться за спортивным байком содировцы даже не попытались, а предпочли придерживаться намеченного плана – слежки за ключевой фигурой ночного переполоха. Такси в очередной раз прибавило скорость, вынудив Степана сделать то же самое, однако петербуржец, опасаясь быть рассекреченным, дал рефлезианцу возможность немного оторваться.
Благодаря этому отставанию, продлившемуся дольше запланированного, стажеры прошляпили момент, когда рефлезианец сошел с дистанции. «БМВ» содировцев только-только миновал отделяющий его от цели выступ скалы, а высадившее рефлезианца такси уже разворачивалось в обратном направлении. Самого пассажира простыл и след – обочина была пуста.
– Вот паскудник! – вскричал раздосадованный Мотыльков, всматриваясь в растущие вдоль дороги густые лавровые заросли. – Неужто слинял?
Все это могло быть обычной уловкой: рефлезианец притаился в кустах и сейчас пристально следит за дорогой – если слежка за ним имела место быть, потерявший объект преследователь засуетится и остановится.
– Не дергайся и сворачивай вон туда, – Мотыльков указал напарнику на ведущий к морю накатанный рыбацкими грузовиками проселок. – Делаем вид, что мы именно в эту деревню и едем.
– Логично, Серега, – поддержал его Степан. – Сдается мне, шайка наверняка сюда пожалует – лучшего места для отплытия в нейтральные воды не сыщешь. Надеюсь, не опоздаем…
Проселок довольно скоро вывел содировцев на побережье. Стажеры передумали заезжать в деревеньку и бросили машину в придорожных кустах на окраине.
– Давай вон на тот холм, – распорядился Мотыльков, вытаскивая из «бардачка» бинокль. – Отсюда мы один хрен ничего не разглядим.
Собирая на свои цивильные костюмы все виды колючей местной флоры, напарники вскарабкались на каменистый пригорок, с которого прибрежный поселок просматривался как на ладони. Запыхавшийся от вынужденного скалолазания Мотыльков отер со лба пот, затем поднес бинокль к глазам и осмотрел окрестности.
Деревенька в этот ранний час уже проснулась: мужчины распутывали снасти и заводили дизеля рыболовецких катеров, в хлопотах им помогали женщины, видимо привыкшие подниматься на заре вместе с мужьями. Рыбаки на латаных-перелатаных моторных скорлупках один за другим отчаливали от пирсов на свой нелегкий каждодневный промысел.
Бегло осмотрев местность, Мотыльков передал бинокль Степану: авось тому посчастливится выведать больше. И вправду, не успел еще петербуржец полностью окинуть взглядом окрестности, как сразу обнаружил нечто любопытное.
– Вот интересно, какого черта сюда занесло эту посудину? – хмыкнул он. – Туристам тут делать абсолютно нечего, а катерок иначе как прогулочным не назовешь… Глянь-ка вон туда, на десять часов.
Мотыльков забрал у него бинокль.
Познания Сергея Васильевича в классификации морских судов были поверхностными – моряков в его крестьянской династии не бывало отродясь, – и все оставшиеся в поселке катера были для него одинаковы. По тому, как бинокль в руках полковника нервно зарыскал из стороны в сторону, Степан понял, что коллега испытывает затруднения.
– Левее!.. Еще! – скорректировал он напарника. – Белый катер с синими полосами. Тот, что «Мурена» называется. Неужто не видишь?
– Катер как катер, – пробурчал Мотыльков. – Разве что новый.
– А где траловые лебедки, где ящики для рыбы, где снасти, где сам трал, в конце концов?
Действительно, все перечисленное Степаном на «Мурене» отсутствовало.
– Девку на пирсе видишь? – спросил петербуржец. Эту изящную, в отличие от плотных рыбачек, молодую особу Мотыльков, конечно же, не мог не заметить. – Маячит, словно кого-то ждет, да и одета… Не выходят в кроссовках на рыбную ловлю.
– М-да… – Мотыльков призадумался: в последние шесть часов Степан ошибался редко. – Наверное, следует подойти поближе, а то, если ее дружки прибегут, боюсь, опоздаем.
Двигаясь перебежками по колючим зарослям, содировцы начали подкрадываться к заинтересовавшему их пирсу. Держа наперевес вытащенный из машины «клерон», Мотыльков снова ощущал себя в настоящем деле, и от этого ноздри его раздувались в возбуждении, как у дорвавшегося до скачек старого рысака.
Шум прибоя заглушил шаги содировцев. Мотыльков и Степан сумели подобраться к пирсу практически вплотную и затаились в прибрежном кустарнике. Расстояние позволяло разглядеть даже нервно прикушенную губку прохаживавшейся возле катера девушки. Спортивная фигурка незнакомки также косвенно указывала на принадлежность этой очаровательной особы к рефлезианцам.
Мотыльков первым заметил приближение приятелей девушки и предупреждающе толкнул в бок Степана. Напарники вжались в камни и стали дышать тише шелеста травы и реже впавших в анабиоз рептилий.
Кем был шедший первым рослый брюнет латиноамериканской наружности, полковник не знал, но он видел его тридцать минут назад на заднем сиденье мотоцикла, за рулем которого восседал Жак Бриоль. Сам мсье аспирант шагал следом за брюнетом, спотыкаясь и все время оборачиваясь. Прикинувшийся облепленной репейником кочкой, Сергей Васильевич мысленно возблагодарил как прозорливого Степана, так и себя за то, что вовремя прислушивался к его дельным советам. Рефлезианское место сбора они вычислили со снайперской точностью.
Девушка бросилась навстречу брюнету, при этом напрочь игнорируя шедшего рядом с ним Жака Бриоля. Брюнет взволнованно стал ей о чем-то толковать. Поскольку на аспиранта они даже не смотрели, Мотыльков догадался, что речь сейчас идет об отсутствующем главаре, или кем там у них считался этот рефлезианский безумец. В итоге девушка опустила плечи и, угрюмо глядя под ноги, направилась к катеру, а брюнет оперся о перила пирса и стал напряженно вглядываться туда, откуда они с Жаком только что явились. Было заметно, что он тоже на взводе.
«Так-так! И где же, интересно, мой закадычный друг? – нервозность девушки и брюнета невольно заразила и Мотылькова. – Вот уж никогда бы не подумал, что он может заблудиться!»
Время шло. Все ждали главное действующее лицо ночного спектакля, а оно почему-то запаздывало.
План захвата созрел в голове полковника стихийно. Приступить к действиям его вынудило не появление рефлезианского диверсанта – невольной причиной этого стал беглый аспирант. Отиравшийся в сторонке Жак, которого никто не думал охранять, что явно указывало на добровольный характер его побега, ощутил перед дальней дорогой естественную потребность опорожнить мочевой пузырь. Но, будучи истинным французом, он постеснялся делать это при мадемуазель. Оглянувшись и поняв, что предоставлен сам себе, Жак деликатно отошел к кустикам и принялся расстегивать ширинку прямо над головами схоронившихся под ними содировцев.
Мотыльков не мог точно сказать, что именно подстегнуло его к действиям: идущий в руки заложник или нежелание вспоминать потом на родине, как ему на голову нахальным образом помочились в окрестностях Монте-Карло. Впрочем, случись подобное в России, едва ли полковник обиделся бы меньше, но это уже другой вопрос.
Существует старая шутка о мужике, который удалился в лесок по малой нужде, встретил там медведя, а потому заодно справил и большую. Нет, конечно, при появлении перед ним как из-под земли двух громил Жак Бриоль до кульминации этого анекдота не дошел, но был от подобного конфуза очень недалек. Тот из громил, что был пониже и поупитанней, ухватил его за шею и приставил пистолет к виску, а высокий, впрямь смахивающий на медведя, здоровяк сначала ошарашил Жака прикладом автомата в живот, а затем вскинул оружие и проревел на весь берег:
– Эй, вы, двое, лицом в доски и руки на затылок! Или я снесу вашему приятелю его тупую башку!
Брюнет от неожиданности даже присел, а только что запустившая мотор катера девушка принялась озираться по сторонам, пытаясь определить, откуда исходят грозные вопли.
Видя, что рефлезианцы колеблются, Мотыльков рявкнул еще громче, а Степан надавил на висок заложника пистолетным стволом с такой силой, что аспирант заверещал от боли.
Ценность Жака Бриоля для рефлезианцев действительно оказалась высока – брюнет и девушка медленно опустились на пирс и, не сводя с содировцев злобных взглядов, скрестили пальцы рук на затылках.
– Лежать! – продолжал неистовствовать полковник, осторожно приближаясь к сходням пирса. Следом за ним Степан волочил за шею Жака. – А теперь ползком в будку! Патлатый – ты первый! Я считаю до пяти, и ты – внутри: раз!..

– Нет, товарищ полковник, вы определенно нравитесь мне все больше и больше, – Мефодий старался говорить спокойно и двигаться по пирсу медленно, опасаясь, как бы засевшие в лодочном домике Мотыльков с напарником не натворили с перепугу глупостей. – Можете считать это комплиментом, но сегодня вы превзошли даже ваших бесподобных миротворцев!..
Действительно, полковник и его приятель оказались на высоте. А вот акселерат, уйдя от юпитерианцев, впал в эйфорию от близкой победы и напрочь пренебрег элементарными мерами безопасности. Он даже не выяснил, есть ли за ними слежка или нет. Вот только кого выследил Мотыльков: его или Мигеля? Конечно, его – хваленого акселерата! Опытный мастер ни за что бы так не опростоволосился.
Почуяв неладное, Мефодий сразу же осмотрелся и, к некоторому облегчению, выяснил, что рычащий в лодочном домике Мотыльков явился сюда только в сопровождении напарника. Однако акселерат не сомневался, что подкрепление полковника уже на подходе. Разумеется, исполнителю было невдомек, что такие ушлые сыскари не смогли разобраться в устройстве элементарного передатчика и потому никакого подкрепления не ожидали.
Перед тем как заглянуть внутрь лодочного домика, Мефодий кашлянул и показал в дверной проем свои пустые руки. И только после этого рискнул туда заглянуть.
Первыми акселерат увидел Мигеля и Кимберли. Они лежали лицами вниз по разным углам, будто собрались загорать, только почему-то прямо в одежде и не выходя из помещения. Свирепый русский полковник смог привести их в столь унизительное положение лишь одним способом – угрозой прикончить Жака; другой угрозы, даже угрозы собственным жизням, исполнители вряд ли бы испугались. Несмотря на озлобленность, Кимберли при появлении друга обрадовалась и постаралась улыбнуться: он вернулся, и пусть при таких неприятных обстоятельствах, но их встреча состоялась.
Мотыльков держал под прицелом автомата все помещение и дверь, его товарищ ограничился более мелкой целью – головой Жака Бриоля. Оба охотника на рефлезианцев нервозности не выказывали и ясно давали понять, что при случае ни один из них не промахнется. Аспирант, чья шея словно удавом была охвачена крепкой рукой оперативника, кажется, уже не дышал, лишь моргал и только этим отличался от мертвеца.
– Замри на месте! – велел Мотыльков рефлезианцу.
– Замер – что дальше? – поинтересовался Мефодий, думая о том, успеет ли он справиться с двумя крепкими землекопами до того, как один из них нажатием на спусковой крючок аннулирует все его ночные старания.
– Медленно – повторяю: медленно! – сними с крюка цепь и свяжи своих приятелей. Но сначала отстегни и брось сюда свои и их сабли!..
Что-то странное, однако, было в глазах полковника. Поначалу приняв это за сдерживаемое волнение, вскоре акселерат понял, что ошибается. Волнение ощущалось у напарника Мотылькова, но не у самого Сергея Васильевича.
Мефодию казалось, что стоит лишь пристальнее всмотреться в глаза Мотылькова, как речь его сбивалась, а веки переставали моргать.
Объяснение этому имелось, и было оно вполне логичным, если бы не один нюанс: полковник служил с миротворцами, и мозг его просто не мог в свое время не подвергнуться их блокирующему вмешательству. Другими словами, не стой Мотыльков на переднем крае борьбы с рефлезианской угрозой, акселерат с полной ответственностью заявил бы, что мозг содировца абсолютно не пострадал от юпитерианской блокировки каналов телепатической связи между землекопами и смотрителями. Служить миротворцам и быть для них потенциальной угрозой – не верилось, чтобы юпитерианцы допустили по отношению к Сергею Васильевичу такую невероятную халатность.
И тем не менее.
– Разрешите один вопрос, товарищ полковник? – Мефодий не спеша снял со стены цепь, показывая, что беспрекословно подчиняется распоряжениям Мотылькова. – Вам не кажется странным, что мы с вами встречаемся уже во второй раз? Я имею в виду не сегодня, а за последний год с небольшим?
– Заткнись и делай то… То, что должен! – огрызнулся полковник, но голос его предательски дрогнул.
Мефодий смекнул, что предчувствия его не обманывают. Мотыльков явно помнит его по прошлогоднему переполоху в Староболотинске, хотя смотритель Гавриил приложил тогда все усилия, чтобы и тот переполох, и его зачинщик были староболотинцами полностью забыты. Дело о взявшем заложников наркомане, минуя все инстанции, ушло напрямую в архив, а все данные в нем были хорошо сработанной липой. В деле не осталось не только фотографии – даже настоящего имени набедокурившего исполнителя. Однако если вопреки всем стараниям Гавриила Сергей Васильевич сумел признать в рефлезианце не просто земляка, а того самого «наркомана», которого пытался изловить и, согласно бумагам, изловил-таки… Этих фактов акселерату вполне хватало, чтобы вынести заключение: мозг Мотылькова не соответствовал стандартам мозга обычного землекопа и потому мог не отреагировать на юпитерианское вмешательство. Вот только как подобное прошляпили всевидящие небожители?..
– Что, интересно, забыла СОДИР во Франции? – стараясь показать, что не намерен сопротивляться, Мефодий с цепью в руках не спеша направился к лежащему Мигелю. – Поучаете друзей-французов или сами приехали набираться ума-разума?
Мефодий глянул в глаза полковника чуть-чуть пристальней. Мотыльков, стоявший с автоматом навскидку, пошатнулся, будто кто-то невидимый задел его плечом. Сам полковник списал все это на шаткость дощатого пола и, расставив ноги пошире, снова вздернул дрогнувший было ствол автомата.
Акселерат опустился на колено возле Мигеля и перед тем, как стянуть цепью его руки, смотал ее в клубок – якобы для удобства. Но вместо того, чтобы вязать, вложил этот стальной клубок мастеру в ладонь, после чего бросил ему лишь одно слово:
– Лысый!
В отличие от исполнителя Самсона, утратившего в ходе Проекта все исполнительские вспомогательные функции, Мефодию повезло: и инфраудар – способность при помощи собственных голосовых связок травмировать органы чувств противника, – и усмирительный сигнал у него работали исправно. Жестокий инфраудар был запрещен к применению на землекопах очень давно, сразу же после гибели Хозяина, но на усмирительный сигнал – средство безвредное и безболезненное – ограничения не налагались никогда. Единственная причина, по которой он сегодня не применялся, – потеря телепатического контакта с мозгом землекопа. Однако, как выяснил Мефодий, даже несмотря на то, что Мотыльков состоял на службе у миротворцев довольно долго, контакт с его мозгом был по-прежнему устойчив.
Холодный взгляд акселерата пробуравил Сергея Васильевича и продрал его до костей. Затем полковника словно по голове огрели. Он выронил автомат, безвольно опустил руки и, выпучив глаза, плюхнулся задом на стоящую позади него канатную бухту. Приняв сидячее положение, Мотыльков закачался вперед-назад, как бы раздумывая, куда будет безопаснее всего падать. Глаза его остекленели и уставились на противоположную стену.
Степана столь неожиданная метаморфоза с полковником вогнала в крайнее изумление. Без видимых причин и без сопротивления напарник просто взял и капитулировал, бросив оружие под ноги врагу. Чего-чего, но подобного поступка от своего воинственного соотечественника Степан не ожидал! Может, и впрямь, из какой бы стали ни были сделаны твои нервы, даже этот «металл» имеет свою норму усталости?
Глядя на превратившегося в гигантского ленивца Мотылькова, Степан в спешке решал, что ему теперь делать. Все варианты были проигрышными – рефлезианцев слишком много, и устрой петербуржец кровопролитие, они прикончат его не задумываясь. Убегать? Догонят. Сдаваться?..
Того мгновения, что Степан мешкал, Мигелю хватило с избытком. Команда Мефодия «Лысый!» и цепь в руке указывали мастеру, что ему следует предпринять.
Акселерат не знал, как зовут напарника Мотылькова, поэтому и назвал его так. Лысина петербуржца послужила Мигелю прекрасным ориентиром. Смотанная в плотный клубок цепь просвистела рядом с ухом истукана-полковника и, пройдя поверх головы Жака, съездила Степана по лицу, после чего распуталась и повисла на плече Мотылькова. Не выпуская шеи заложника, оглушенный Степан закатил глаза и увлек его за собой на пол, где и остался лежать без движения.
Впечатления от заграничной командировки были для него безнадежно испорчены.
– Как ты догадался, что наш полковник незаблокированный? – восхищенно спросил Мефодия Мигель, вынимая из руки оглушенного Степана пистолет и помогая подняться на ноги с трудом дышащему Жаку.
– Да как-то само собой вышло, – ответил Мефодий. – Он ведь меня еще там, в офисе, опознал. Тогда я не придал этому значения, а сейчас… Просто почуял: сработает, и все!
– Отстаем мы, мастера, от жизни… – обиженно вздохнул Мигель. – Он просто взял да почуял, а я, получается, нюх потерял?
– Знаете, парни, а ведь существует приказ, чтобы всех, кого не затронула юпитерианская аномалия, ставить на особый контроль, – напомнила Ким после того, как убедилась, что вернувшийся Мефодий цел и невредим.
– Ну и каким образом мы поставим на контроль этого уникума? – усмехнулся Мигель, похлопав бесчувственного полковника по плечу. – Позвоним смотрителю Свенельду, чтобы он, как только этот вояка прибудет домой, встретил его с почетным эскортом?
– Нам следует захватить полковника с собой на «Каракатицу». Хоть он уже стар для деблокирования и исполнитель из него не выйдет, но показать его Гавриилу все-таки стоит, – ответил Мефодий, обходя вокруг оседлавшего канатную бухту Мотылькова. В нынешнем состоянии Сергея Васильевича можно было запросто передавать в Музей восковых фигур мадам Тюссо, где после небольшого грима он имел шанс получить роль Геркулеса или Ильи Муромца.
– Наверное, ты прав, – согласился Мигель после некоторого раздумья. – Но в лодку этого медведя сам поволочешь.

Тихий летний вечер в рыбачьем поселке Сен-Аугустин был омрачен невероятным для здешних спокойных мест событием.
Последним скандальным случаем в поселке было похищение сыном старосты у лавочника пакета с карамелью. Потерпевшая сторона настаивала на возмещении стоимости похищенного в тройном размере, однако после вполне удовлетворилась созерцанием публичной порки хулигана его разгневанным родителем.
Сегодняшний случай по сравнению с предыдущим поражал прежде всего немыслимой по местным меркам жестокостью.
Едва сети вернувшихся с промысла рыбаков были развешены на просушку, корзины с уловом сданы в холодильник, а усталые рыболовы разбрелись кто по домам, а кто в паб пропустить по стаканчику, как над поселком раздались нечеловеческие вопли. Было в тех воплях столько тоски и отчаяния, что они заставляли суеверно креститься даже отъявленных храбрецов. Исходили вопли из района восточного пирса.
Кто-то из посетителей паба сразу вспомнил легенду об оборотне, что некогда лютовал в этих краях, а именно – похищал и насиловал молоденьких крестьянок. В хмельных головах подвыпивших рыбаков древнее суеверие пустило корни так глубоко, что другого объяснения происходящему никто не предложил. Сформированный прямо в пабе отряд ополченцев, вооруженных парочкой дробовиков, острогами, бейсбольными битами и огнетушителем, мужественно отправился при свете фонарей в ночь на борьбу с воскресшим из небытия оборотнем.
Окажись среди ополченцев языковед, он бы с удивлением обнаружил, что оборотень почему-то завывает на чистейшем русском языке, что шло вразрез с той частью легенды, где об оборотне говорилось как о местном уроженце. Еще больше подивился бы языковед тому, что из всего великого и могучего оборотень нарочно выбирает наиболее пошлые и оскорбительные слова.
В итоге все завершилось довольно прозаически. Из лодочного домика у восточного пирса был извлечен связанный по рукам и ногам якорной цепью вполне обычный человек с разбитым в кровь лицом, по которому, похоже, ударили чем-то тяжелым. Человек безумно вращал глазами и на ломаном французском потребовал в первую очередь не доктора, а телефон, дабы срочно позвонить в некую фирму «Дюпон и Делакруа»…
Напарник полковника Мотылькова Степан так и не сумел внятно объяснить по телефону, куда подевался его соотечественник: утонул в водах Средиземного моря или был захвачен в плен вероломными рефлезианцами. И, даже имея за плечами богатый опыт аналитика, петербуржец затруднялся сказать, какое из этих двух зол следовало считать для Василича меньшим…

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
ОБОРОТНАЯ СТОРОНА ИКОНЫ

И придет на тебя бедствие; ты не узнаешь, откуда оно поднимется, и нападет на тебя беда, которой ты не в силах будешь отвратить, и внезапно придет на тебя пагуба, о которой ты и не думаешь.
Исайя, 47–11

– Так же давно все это было… – проговорил смотритель Гавриил после тяжелого вздоха.
Мефодий оторвался от еды и недоуменно взглянул на Главу Совета, абсолютно не догадываясь, что он имеет в виду.
– Очень давно, – сказал тот, печально глядя в иллюминатор, за которым ничего, кроме серой пелены тумана, не наблюдалось.
– Простите, смотритель Гавриил?..
– Да вот, обнаружил у тебя в голове один незаданный вопрос и просто вспомнил былое…
– Какой вопрос? – поинтересовался заинтригованный Мефодий. Было весьма любопытно, что же такое могло храниться в его памяти, что вогнало смотрителя в меланхолию.
– Вопрос, который тебе не терпится задать с того самого дня, когда мы только прибыли в Ниццу, – пояснил Гавриил. – Обо мне и смотрителе Пенелопе.
– А, вот вы о чем, – дошло наконец до исполнителя. – Да я не то чтобы хотел спросить, просто…
– Просто ты заметил, что наше общение со смотрителем Пенелопой носит немного неформальный характер, не так ли?
Мефодий неопределенно пожал плечами: дескать, было такое, но, если честно, это ваше личное дело, как с кем общаться и кого цветами одаривать.
– Я никогда не делал из наших отношений со смотрителем Пенелопой секрета, – продолжал Гавриил. – Мы с ней… Ты знаешь, что смотрителям запрещено создавать семьи; мы сближаемся только для того, чтобы зачать, родить и вырастить лишь двух детей за всю нашу жизнь. Этот закон создан Хозяином и регулирует количество смотрителей на планете: при длительном сроке жизни следует жестко контролировать нашу численность. Как только гибнет кто-то из смотрителей, Совет сразу дает добро очередной паре молодых смотрителей на зачатие. В общем, когда мы с Пенелопой были молоды…
Пораженный Мефодий даже отложил ложку. Смотритель Гавриил рассказывал настолько интимные вещи, что невольно возникал вопрос: а по какой причине акселерат заслужил подобную откровенность со стороны не кого-нибудь, а самого Главы Совета?
– Наша очередь подходила уже два раза, и мы с Пенелопой воспитали с пятисотого по тысяча двухсотый год двух сыновей. Поэтому нет ничего удивительного в том, что мы все еще поддерживаем теплые отношения.
Гавриил печально улыбнулся и развел руками: мол, вот такая у смотрителей жизнь, никаких особых секретов.
– И где же теперь ваши дети? – полюбопытствовал акселерат, для которого, как, впрочем, и для большинства исполнителей, человеческие взаимоотношения между смотрителями до сих пор оставались загадкой.
– Младший – Корнелий – погиб четыреста с лишним лет назад при выдворении интервентов, а старший – Симеон – по сей день является помощником куратора одного из австралийских секторов. Ну что, прояснил я для тебя свою биографию?
Мефодий молча кивнул и постарался изгнать из головы взволновавшие Гавриила мысли. Откровенность Главы Совета следовало считать знаком уважения, и отныне надоедать ему своими нескромными мыслями было бы верхом неприличия.

Рыболовный траулер «Каракатица» теперь назывался траулером лишь по бумагам, поскольку тралы на его борту присутствовали только в качестве маскировки. На самом деле судно предназначалось для особых поручений Совета смотрителей и имело такой свирепый двигатель, что могло посоревноваться в скорости с круизным лайнером. Однако в данный момент «Каракатица» не рассекала волны на пути к Гренландии, а лежала в дрейфе неподалеку от восточного побережья Корсики. Виной задержки была не техническая неисправность, а акселерат Мефодий, доставивший неделю назад на «Каракатицу» не одного уникального землекопа, как ему приказывали, а двух.
Смотрители Гавриил и Иошида – непосредственные руководители этой операции – довольно прохладно встретили ступившего на борт полковника российской СОДИР, который оказался старым знакомым не только Мефодия, но и Главы Совета. Похвалы за усердие акселерат так и не дождался, как, впрочем, не дождался и порицания за излишнюю самодеятельность, словно бы в лице полковника Мотылькова он преподнес смотрителям неуместный подарок, который и выкинуть невежливо, и оставить у себя слишком хлопотно.
Смотрители изолировали Мотылькова в трюме и, казалось, не знали, что с ним делать. Именно поэтому «Каракатица» третьи сутки дрейфовала в нейтральных водах: Гавриил и Иошида в срочном порядке решали судьбу потенциального агента, поскольку тащить его в Гренландию не имело смысла. Агент из пленного полковника мог выйти превосходный, так что любой ценой следовало заставить Мотылькова служить в СОДИР и дальше. Ради шанса запустить миротворцам «крота» Глава Совета даже отложил Просвещение Жака Бриоля, которым пообещал заняться позже – во время долгого пути в Гренландию.
Мефодий, на которого после блестящей работы в Ницце все смотрели не как на наглого выскочку, а как на полноправного мастера, вместе с Мигелем ассистировал смотрителям в процедуре вербовки полковника Мотылькова. Человеком Сергей Васильевич был принципиальным и потому в контакт с врагом на первых порах вступать отказывался, но против смотрительских методов убеждения он был все-таки бессилен.
– Вот в чем первопричина вашей уникальности: контузия от взрыва гранаты, – первым делом просветил Мотылькова Гавриил. – После контузии ваш мозг словно окружил себя защитным полем – в моей практике такое уже встречалось. Теперь понятно, почему миротворцы вас не раскусили – они видят, что параметры мозга изменены, и думают, что это обычные последствия аномалии. На самом же деле вам следует благодарить не миротворцев, а того араба, который угостил вас гранатой… Удивительно: ваши каналы телепатической связи будто покрыты прочной изоляцией и на повреждения не реагируют вовсе! В какой-то степени я вами, Сергей Васильевич, восхищен: вы сумели противостоять психотропной атаке представителей высшего разума!
Мотыльков до сих пор не понимал, каким образом угодил к рефлезианцам в плен, и был очень зол. Во избежание эксцессов его надежно привязали к стулу. И хоть Гавриил непрерывно воздействовал на мозг полковника успокоительными телепатическими волнами, все равно возле пленника стояли наготове Мефодий и Мигель.
Мотыльков держался уверенно и не выказывал ни малейших признаков страха.
– Послушай, папаша, – взгляд полковника был исполнен презрения, но голос оставался невозмутимым, – не морочь мне голову всякой чепухой, а говори, что тебе от меня надо, раз уж убивать не собираешься. Кстати, я тебя раньше нигде не встречал? Больно лицо твое мне знакомо! С головорезом твоим я точно сталкивался. – Мотыльков кивнул в сторону стоящего позади Гавриила Мефодия.
– М-да, – пробормотал Глава Совета. – Не так-то просто оказалось скорректировать ваши воспоминания, уважаемый Сергей Васильевич. Получается, схалтурил я немного… Непорядок! И почему тогда в Староболотинске не обратил на вас внимание?.. Хорошо, уговорили: сейчас вы вспомните все, тем более что скрывать эту часть нашего общего прошлого больше нет нужды.
Гавриил спокойно посмотрел в глаза Мотылькова, игнорируя струящуюся из них ненависть. Полковник хотел было что-то сказать, но Глава Совета посредством телепатии уже открывал ему новую (точнее, не столь хорошо забытую старую) информацию касательно прошлогодних событий. На этот раз заложенные в голову Сергея Васильевича сведения являлись подлинными.
Пытаясь свыкнуться с правдой, полковник угрюмо молчал.
– Не может быть! – проговорил он через минуту. – Как это могло произойти? Не помню я такого… Вернее, нет – помню прекрасно! Но почему раньше не вспоминал? Просто голова кругом идет!..
Гавриил постарался вкратце и доходчиво объяснить полковнику, что случилось тогда в Староболотинске и что с Мотыльковым происходит сейчас. А поскольку Глава Совета делал это посредством телепатии, бедного Сергея Васильевича захлестнул очередной поток обязательной к осмыслению информации.
Мотылькова разрывали изнутри такие противоречия, что он впал в состояние крайней апатии, на время отключившись от действительности и окруживших его рефлезианцев. Обладающий телепатией враг – миротворцы предупреждали, что высшие рефлезианцы способны на такое! – контролировал мысли полковника, и это Сергею Васильевичу очень не нравилось, однако часть сомнений из его головы испарилась бесследно. В прошлом году староболотинский СОБР действительно столкнулся с рефлезианцем, поэтому неудивительно, что ему удалось скрыться. Но почему тогда в личном деле Мотылькова за проваленную операцию красуется благодарность?
Тем же ускоренным телепатическим способом Гавриил поведал полковнику и об этом, и о многом другом…
Мотыльков привыкал к открывающейся перед ним Истине как к отраве – вкушая ее малыми порциями. Если бы не чувство долга, тяготеющее над полковником, процесс вербовки шел бы на порядок быстрее. Ход размышлений Мотылькова постоянно сбивала мысль о том, что он идет против Устава и нарушает Присягу. Мысль эта была настолько живучей, что даже смягчить ее воздействие на сознание нового агента Гавриилу удавалось с большим трудом, не говоря уже о том, чтобы искоренить.
Полковник требовал обстоятельных и честных ответов на все свои вопросы, часто начинал спорить и что-то доказывать Главе Совета. Гавриил терпеливо выслушивал предъявленные ему контраргументы и лишь после этого деликатно указывал, в чем «уважаемый Сергей Васильевич» не прав.
Мефодий поражался, как Гавриилу не надоедает из века в век растолковывать одно и то же очередному кандидату в агенты или исполнители. Какое же стальное терпение надо для этого иметь! Воистину, силы смотрителей кажутся порой неисчерпаемыми!
Но акселерат давным-давно усвоил, что это далеко не так…
Двенадцать часов постоянных вопросов, ответов, споров, раздумий, снова вопросов и так далее утомили Мотылькова сильнее, чем марш-бросок по пересеченной местности. Зато по истечении этих часов он знал все, что должен знать полноценный агент на службе у Совета смотрителей.
Полковник Мотыльков наконец-то под старость лет открыл для себя Истину. Истина убила в нем все сомнения, однако душевного равновесия не добавила. Истина оказалась жестокой, но к жестокостям полковнику было не привыкать.
В завершении их телепатического и словесного общения Гавриил распорядился развязать Мотылькова и, будто бы нарочно сохранив столь эффектный трюк на десерт, телепатически заставил полковника выполнить довольно оригинальный приказ.
Командир регионального отделения СОДИР города Староболотинска, орденоносный полковник Мотыльков подпрыгивал перед рефлезианцами на одной ноге и, пропустив руку под коленом другой, крепко держал себя пальцами за нос. Второй рукой он наносил звучные шлепки по собственной макушке.
Мигель и Мефодий сохраняли серьезность физиономий только благодаря строгому приказу Главы Совета.
– Неужели, Сергей Васильевич, вы думаете, что, обладая такими возможностями, мы бы не сумели захватить Землю за считаные дни? – поинтересовался Гавриил после того, как дал полковнику команду расслабиться. – На кой нам сдался бы тогда этот черный корабль на орбите?.. Судите сами, кто прав – мы или миротворцы. Я полагаюсь на ваш здравый смысл и уверен, что подсказки вам больше не нужны.
Полковник Мотыльков не был молодым и впечатлительным Жаком Бриолем и потому попросил у Гавриила на раздумья еще немного времени.
– Само собой разумеется, Сергей Васильевич, – дал добро Глава Совета, понимая, что свежезавербованный агент нуждается не столько в раздумьях, сколько в обыкновенном отдыхе.

Гавриил дождался, пока Мефодий окончит трапезу и унесет на мойку грязные тарелки, после чего попросил его задержаться. Акселерат давно догадался, что Глава Совета пришел к нему не без причины. В кают-компании они находились совершенно одни, поэтому смотритель мог беседовать с исполнителем в открытую, без помощи телепатии.
– Вас что-то тревожит? – сочувственно поинтересовался Мефодий, усаживаясь напротив босса, мрачного, как сумерки за иллюминатором. – Неприятности с агентом Мотыльковым?
– Да нет, с этим крепышом все в порядке, – отмахнулся Гавриил. – Хотя дело и в Мотылькове тоже.
– И куда вы его теперь пристроите?
– Вернется домой и будет работать дальше.
– Дальше? – изумился Мефодий. – Но как такое возможно? Побывать в плену у рефлезианцев – ладно бы на свободе после такого оставили, не то что на службе!
– А что бы ты предложил?
– Я? – Мефодий замешкался. У него не было причин испытывать к земляку-содировцу симпатий, однако, странное дело, как личность – стойкая и здравомыслящая – Мотыльков начинал ему импонировать. – Ну… пусть бы для начала поработал простым участковым – это если, конечно, оставят в органах, в чем я очень сомневаюсь.
– У нас достаточно агентов в органах, а вот в СОДИР нет еще ни одного, – возразил Гавриил. – Поэтому нам нельзя допустить, чтобы полковника оттуда уволили. У меня уже есть в отношении него конкретные задумки.
– И у вас есть план, как снять с Мотылькова все подозрения?
– Разумеется, есть. В принципе это будет не так сложно: полковник просто должен вернуться из плена героем.
– Привести «языка»? – настороженно спросил Мефодий, опасаясь, как бы на должность «языка» не назначили его.
– Нет, не «языка», хотя идея в целом неплохая. С «языком» мы можем попросту переиграть: и СОДИР, и юпитерианцы превосходно знают, что землянину не под силу в одиночку одолеть рефлезианца. Такую инсценировку разгадают мигом… Сделаем по-другому: Мотыльков по-настоящему сбежит от нас, сбежит злой и избитый, в полной уверенности, что взаправду дал деру. Однако в голове его будет маленькая законсервированная установка, которую мы активируем этак через месяц и напомним полковнику, на кого он в действительности работает. А чтобы лишний раз перестраховаться, каналы телепатической связи в его голове я заблокирую примерно таким же образом, каким это делают юпитерианцы. Только мои «пломбы» в отличие от их будут съемными. Но это не все: у побережья Сардинии «Сумеречная Тень» обнаружит брошенную «Каракатицу», с которой якобы после побега Мотылькова в спешке ретировались пытавшие его рефлезианцы.
– Понятно. Юпитерианцы проверяют нашего избитого полковника, констатируют, что их «пломбы» на месте, и находят брошенное судно, где его содержали. Но есть свидетель, который видел, как Мотыльков попал в плен. Полковника ведь не взяли силой, благодаря усмирительному сигналу он, можно сказать, сдался сам…
– Мелочи, – заверил акселерата Гавриил. – Что сослуживец Мотылькова, в конце концов, видел? Как полковник упал в обморок от нервного перенапряжения и от сотрясения мозга? Которым, кстати, наградил его ты; тем паче вон какая шишка на темечке! Да, подозрения будут, но «пломбы»-то с телепатических каналов не сорваны…
– А по характеру «пломб» их не опознают как вашу работу?
– А ты, оказывается, еще больший скептик, чем я… – поморщился Глава Совета. – Нет, не опознают, поскольку характера у них быть не может. «Пломба» – она либо есть, либо ее нет. Предположим, что мысленный канал – это водопровод, а «пломба» – кран. Все, что умеют на данный момент юпитерианцы, – затягивать этот кран с таким усилием, что нам открыть его, не свернув резьбу, пока не под силу. Сами юпитерианцы, по нашим полугодовым наблюдениям, открывать затянутый ими же кран тоже еще не научились; грубо говоря, не могут понять, как вращать его в другую сторону. Я тоже перекрою «краны «у Мотылькова, перекрою накрепко, но не намертво. Только в этом и будет отличие моей «пломбы» от юпитерианской.
– Спасибо за разъяснение, смотритель Гавриил, – кивнул Мефодий. – Надеюсь, эта затея у нас выгорит. А как насчет той, о которой вы обмолвились вскользь? Ради которой вы бьетесь сейчас над нашим полковником?
Гавриил примолк и забарабанил пальцами по столу, будто размышляя, вводить акселерата в курс дела или нет. Подобную неуверенность Мефодий замечал за Главой Совета очень редко, а потому невольно насторожился. Гавриил выглядел сейчас как в день вторжения юпитерианцев – хмурым и погруженным в себя. Это могло означать одно: ситуация на Земле снова вышла из-под контроля Совета смотрителей.
– Из исполнителей ты узнаешь эту новость первым… – произнес Гавриил и снова замолчал, заставив Мефодия теряться в мрачных догадках. Продолжил он после долгой паузы: – Перед тем как заняться вербовкой агента, я не отказал себе в удовольствии познакомиться с содержимым памяти нашего нового кандидата Жака. Выяснилось, что он узнал гораздо больше, чем мы думали.
– Он обнаружил… его? – робко полюбопытствовал Мефодий, не рискнув произнести вслух заветное для каждого исполнителя и смотрителя слово «Усилитель».
– Ну, раз ты еще сидишь здесь и задаешь вопросы, значит, пока нет, – успокоил Мефодия Гавриил, однако тон его голоса мало походил на утешительный. – Но, работая в подвале у «Тени» на самом современном оборудовании, он сумел предельно точно рассчитать координаты того невидимого сектора планеты, о котором мы со смотрителем Пенелопой тебе по секрету сообщили. Так что теперь юпитерианцы знают, где искать… его.
Подобно Мефодию, Гавриил тоже не стал поминать всуе заветное слово, а может, просто не захотел.
– Каковы шансы, что они его отыщут?
– Это зависит от того, насколько юпитерианцы поверят в историю мсье Бриоля о «невидимой территории». Если сочтут его россказни липой – в чем я сильно сомневаюсь, – беспокоиться не о чем. Но если воспримут всерьез и плотно возьмутся за поиски… Шансы их довольно велики.
– Пятьдесят на пятьдесят?
– Гораздо выше.
Из уст Гавриила это прозвучало как «девяносто девять к одному».
– Мы в безвыходном положении, – подытожил Гавриил, – поскольку не знаем, каким образом враг будет проводить поиски. Если бросим сейчас все наши силы в тот сектор – лишний раз подтвердим юпитерианцам правоту Жака Бриоля. Если, наоборот, сделаем вид, что нам все равно, – можем опоздать скоординировать усилия и воспрепятствовать эвакуации… Усилителя. Вот для этого нам и нужен «крот» – полковник Мотыльков. Он будет держать нас в курсе творящихся в стане противника событий и его ближайших планах.
– Постойте-постойте! – До Мефодия вдруг дошел истинный смысл только что сказанных Гавриилом слов. Дошел настолько отчетливо, что акселерат даже привстал со скамьи. – Если вы планируете любой ценой оставить полковника на посту, это значит, что «невидимая территория» где-то под боком у…
– Совершенно верно, – подтвердил Гавриил. – Именно там и находится. Не в самом городе, конечно, но рядом.
Будь Мефодий журналистом, он бы назвал угодившие к нему в руки сведения сенсацией даже не века, а тысячелетия.
– Да, малыш, прекрасно тебя понимаю, – сказал Гавриил, наблюдая за реакцией Мефодия. – У меня самого мороз по коже от того, что доверил тебе такую тайну, но, раз ты теперь у меня и у Совета на особом счету, думаю, что поступил правильно.
– Каков он – Усилитель? – не выдержал Мефодий. – Не можете мне этого сказать, так хоть намекните!
– Стоп-стоп-стоп!.. – запротестовал Гавриил. – Не все сразу! Я и так сделал тебе огромное одолжение. Любопытство – вещь, конечно, полезная, но в меру. Если все само собой уляжется, большего тебе знать не надо, а если нет – узнаешь наравне с остальными исполнителями.
Мефодий прикусил язык: неудача, и от недосказанности смотрителя только сильней разыгралось любопытство. Что в конечном итоге им предстоит защищать – объект величиной с гору или со спичечный коробок? Безусловно, в каждой интриге есть что-то привлекательное, однако со времен Просвещения завязка любой интриги ничего, кроме ожидания неприятностей, у исполнителя не вызывала.
– В любом случае я бы на твоем месте радовался, что мне предстоит вернуться на родину, – попытался приободрить Мефодия Гавриил. – Полчаса назад я отправил смотрителя Иошиду к Пенелопе за катером, чтобы ее люди сняли нас с «Каракатицы» до того, как ту обнаружат по наводке Мотылькова. Потом мы на какое-то время расстанемся: я повезу кандидата к смотрителю Бегущему Бизону – радуйся, малыш, скоро у тебя появится полноценный помощник! – а ты со своей командой летишь в Староболотинск, где будешь дожидаться меня и всю нашу «тяжелую артиллерию». Заодно проконтролируешь, как прибудет домой и приступит к своим обязанностям агент Сергей. А сегодня же ночью вам с Мигелем предстоит выполнить одно небольшое и несложное поручение. Поручение это несколько деликатного свойства, поэтому прошу: отнеситесь к работе со всей серьезностью.
«Вот она – работа для истинного акселерата, на воспитание которого ушло столько сил и времени! – со злостью подумал Мефодий после того, как узнал, в чем будет заключаться их «деликатное задание». – Какая творческая работа! Работа, достойная бывшего художника!..»
Гавриил встал из-за стола и покинул кают-компанию с невозмутимым видом, будто не обратил внимания на брюзжание исполнителя. Хотя, возможно, в действительности так оно и было: все думы Главы Совета были обращены теперь далеко на север, туда, где смотрители тысячелетиями скрывали бесценный для всего Человечества Усилитель – похищенную Хозяином главную деталь юпитерианского Аннигилирующего Пламени.

Пребывание на рефлезианском судне в памяти полковника Мотылькова отложилось плохо. То ли его подвергали допросам, то ли опытам, то ли всему сразу – неизвестно. Запомнил он лишь одно: тяжелые и быстрые, как пушечные ядра, кулаки рефлезианцев – того, что навел шороху в офисе «Тени», и второго, которого полковник сумел-таки в лучших собровских традициях ткнуть мордой в пол под дулом автомата на пирсе. Униженный Мотыльковым рефлезианец, избивая полковника, старался за троих, и потому вспомнить точное количество бивших его Сергей Васильевич смог намного позже – когда умудрился совершить побег и выбраться на корсиканское побережье.
Спасло полковника чудо: ножка стула, к которому он был привязан и вместе с которым все время падал на пол, в конце концов не выдержала и отломилась. Веревки, что притягивали Мотылькова к стулу, ослабли, и благодаря этому он умудрился высвободить из пут руки, а затем ноги. Рефлезианцы как раз куда-то отлучились, и в трюме полковник пребывал один, что и позволило ему задать стрекача. Спотыкаясь на крутых трапах, пленник кое-как добрался до палубы, чудом не столкнувшись ни с кем из врагов в темных судовых коридорах.
За спиной полковника раздавались крики и топот. Беглец чуял, что если его опять схватят, то точно прибьют, а бесславно гибнуть вдали от родины во вражеском плену Сергей Васильевич, как истинный патриот, не желал.
За бортом, во мраке ночи, отчетливо виднелись россыпи огней, а значит, до берега отсюда было рукой подать. Окрыленный надеждой, полковник изо всех оставшихся сил разбежался, перевалился через палубное ограждение и рухнул в воду, после чего отчаянно заработал затекшими от веревок руками, ориентируясь по отраженным на волнах дорожкам береговых огней.
Соленая вода неприятно обжигала ссадины и попадала в рот. Мотыльков отплевывался и греб вразмашку, благодаря судьбу за то, что она проявила хоть немного милосердия и не забросила его в более суровые места, к примеру в ледяные воды Баренцева моря.
Погони за ним не было, лишь судовой прожектор словно для проформы лениво пошарил в темноте лучом. Поначалу это равнодушное поведение рефлезианцев насторожило полковника, но потом он пришел к мысли, что они просто спешили и потому не стали тратить времени на поиск беглеца. Мотыльков поминутно оборачивался, провожая глазами удаляющееся судно, и все не мог поверить, что ему удалось-таки совершить невозможное.
В общем, благодаря удаче, а также помощи добросердечных корсиканских рыбаков, фельдшера деревушки Кальви и окружной жандармерии Аяччо полковник СОДИР был возвращен обратно в Ниццу. Там его появления не только не ждали, но уже готовились выставить в офисе мемориальную доску с фотографией Мотылькова анфас и вазочкой цветов под ней.
Внешний вид прыгающего на костылях избитого полковника (бегая по трапам «Каракатицы», Сергей Васильевич порвал связку на ноге) говорил сам за себя: подлые рефлезианцы конвенцию по правам военнопленных либо вообще не читали, либо откровенно не соблюдали.
Начавшийся прямо в Ницце «разбор полетов» был прерван ровно через сутки: срок командировки Мотылькова истек, виза тоже. Назревали типично организационные проблемы, поскольку полковник уже неделю считался во Франции нелегалом. Французская сторона, не желая больше возиться с русским стажером, визу продлять отказалась и побыстрее сплавила его домой, куда он улетел ближайшим рейсом. Но покидал Францию Мотыльков не один – ему составил компанию тот самый миротворец с бульдожьей внешностью, который по возвращении полковника из плена и инициировал в отношении него разбирательство.
Сергей Васильевич не был наивен и тем более не являлся дураком, чтобы не догадаться, что его честная репутация после долгого плавания в водах Средиземного моря слегка подмокла. Разумеется, никто в Староболотинске полковника под стражу не взял, но от службы его пока отстранили. Официальная причина: состояние здоровья. По прибытии он был немедленно отправлен на бюллетень залечивать побои и порванную связку.
Однако спокойно поправлять здоровье Мотылькову все-таки не дали. Периодически его вызывали в особый отдел СОДИР. За ним присылали автомобиль, вежливо уточняли различные детали пребывания полковника в рефлезианском плену, что-то записывали и, извиняясь за беспокойство, отпускали. Миротворец-бульдог присутствовал на каждой из «бесед» и раздражал Мотылькова, пристально наблюдая за ним своими огромными навыкате глазами, при взгляде в которые Сергею Васильевичу словно штопор в голову вкручивали. О том, что Миротворец проводит с землянином некую спецпроцедуру по проверке на благонадежность, полковнику можно было не рассказывать – не вчера родился.
Вошедшие в привычку еще в Ницце ночные бдения с сигаретой на балконе продолжились и в России. Больше всего терзало полковника неприятное воспоминание о собственной капитуляции, причем капитуляции в тот момент, когда он практически контролировал ситуацию. Степан очень красочно поведал о ней и миротворцам, и ребятам из «Тени», а потому о подробностях этой капитуляции все вышеназванные знали даже лучше, чем сам Мотыльков. Для своего же благополучия Сергей Васильевич согласился с дознавателями в том, что он просто-напросто упал в обморок от пережитого сотрясения мозга, тем более что оно и впрямь было им пережито. Но сокрытая Мотыльковым правда являлась иной: рефлезианец каким-то образом, видимо при помощи гипноза, за мгновение напрочь лишил его всякого желания сопротивляться.
Мотыльков себе не льстил: легко поддавшись гипнозу, он проявил слабоволие, и за это ему было перед собой откровенно стыдно. Полковник поклялся себе, что, случись подобное вновь, он ни за что не попадется больше на подобную удочку. Поклялся, хотя сомневался, сумеет ли вообще вспомнить в нужный момент о своей клятве…
Во время ночных раздумий полковник был не одинок – прямо под его балконом постоянно находилась черная «Волга» с тонированными стеклами, как две капли воды похожая на ту, что присылали за Мотыльковым из особого отдела. Приторно-вежливые у себя в конторе, вне ее недоверчивые особисты втихаря приглядывали за полковником: а вдруг проведать больного придут какие-нибудь подозрительные личности?
Помимо наружной слежки, полковник совершенно случайно обнаружил в электрической розетке миниатюрный, похожий на диод приборчик, когда полез в розетку поджать отходящий контакт. Уж с чем, с чем, но с устройством стенных розеток Мотыльков был знаком и прекрасно помнил, что никакой дополнительной электроники в них нет и быть не может. Тем более что сам разбирал именно эту розетку не один раз. Догадываясь, что выяснить природу появления в его квартире «жучка» у особистов не получится – хмыкнут, пожмут плечами, изобразят удивление, и только, – Мотыльков лишь сокрушенно повздыхал, проверил еще несколько розеток и все, что мог в домашних условиях разобрать, но ничего больше не нашел. Однако это вовсе не означало, что найденный «жучок» присутствовал в квартире полковника в единственном экземпляре.
Полковник ощущал себя дома будто в гостях, опасаясь помимо подслушивающих устройств, еще чего-нибудь, похожего; миниатюрных видеокамер, например. Даже в супружеской постели Сергей Васильевич ощущал себя неуютно, нервничал, чем пугал супругу Зинаиду. Пришлось объяснить ей свою нервозность плохим самочувствием. Подобная отговорка, бесспорно, была не к лицу бравому полковнику, но ведь не скажешь жене, что их квартира под наблюдением? Решит, что под старость лет Сережа умом тронулся от своей опасной работы.
Не жизнь, а черт знает что!
Мотыльков пробыл на бюллетене чуть больше месяца. Связка на ноге зажила, и вместо костылей он теперь пользовался тростью. Выйдя на службу, Сергей Васильевич обнаружил, что работать ему никто не запрещает, а мнительный миротворец-бульдог, чье лицо уже стало сниться Мотылькову в кошмарах, отбыл назад в свою карибскую резиденцию.
Полковник удостоил благодарности заместителя за проделанную в свое отсутствие работу, хотя ничего интересного с тех пор, как руководитель отбыл в командировку, в Староболотинске не произошло. Как обычно, было арестовано несколько подозреваемых, оказавшихся простыми мелкими уголовниками. Одна попытка задержания провалилась. Оперативники утверждали, что сбежавший рефлезианец – настоящий; имелись описание и приметы.
Мотыльков принял дела, после чего сразу же затребовал от командования средства на закупку компьютеров и подал заявку, чтобы в староболотинский отдел направили несколько толковых программистов. Следовало также позаботиться об организации в отделе приличной лаборатории и формировании нового арсенала. Что ни говори, а помимо синяков, ушибов, порванной связки и уймы прочих неприятностей, Мотыльков привез из стажировки и кое-какой опыт.
Постепенно особисты охладели к руководителю староболотинской СОДИР и перестали докучать ему предложениями заглянуть на чашку чая и рассказать о французских приключениях. Неизвестно, занимались ли они еще прослушиванием квартиры Сергея Васильевича, но по крайней мере черная «Волга» из-под его балкона исчезла бесследно.

– А где комитет по встрече? – с наигранной обидой произнес Мигель при выходе из самолета в староболотинском аэропорту Горностаево. – Где фанфары, цветы, почетный эскорт, красная ковровая дорожка?
– Тоже мне знатная персона! – проворчала Кимберли, недовольная не столько очередным паясничанием Мигеля, сколько хмурой староболотинской погодой.
– Подождите, сеньорита, – бросил ей в ответ мастер, поднимая воротник плаща – накрапывал дождик. – Вот доживете до моих лет, тоже начнете требовать к себе уважения… Кстати, кто мне наконец объяснит, какого дьявола нас опять занесло в эту дыру?
– Всему свое время, – уклонился от ответа Мефодий, согласно приказу Главы Совета хранивший истинные цели их возвращения в Староболотинск в тайне. – Для начала свяжемся со своими.
– Похоже, тебе, молодой человек, доверили нечто такое, чего не доверили нам, – подозрительно сощурился мастер. – Ну-ка посмотри мне в глаза и скажи, прав я или нет!
– Ты всегда прав, – поспешил заверить его акселерат. – Пока мы лишь проводим рекогносцировку местности и контроль за внедренным агентом, поэтому, если хочешь, считай это отпуском.
– В Ницце работаем, в Сибири отдыхаем, – с усмешкой заметила Кимберли.
– Хорошо хоть в Сибири, а не в Гренландии, – добавил Мигель.
На выходе из аэропорта всем им осмотрели руки – повсеместная процедура поиска рефлезианцев по закрепленным на запястьях мечам. Однако в европейских странах она с недавних пор не применялась, поскольку перестала давать результат: рефлезианцы больше не носили мечи в рукавах. Новые слэйеры, вделанные прямо в одежду, можно было определить только молекулярным анализом. Глобальное исполнительское перевооружение, чем так долго и усердно занимался смотритель Сатана, свершилось. Отныне устаревшие, одевающиеся на запястья люциферрумовые клинки можно было найти лишь в лабораториях спецслужб наподобие СОДИР или «Сумеречной Тени».
Смотритель Свенельд, бывший помощник Гавриила на посту куратора Пятьдесят Пятого сектора, а ныне сам ставший куратором, за прошедшие полгода изменился ровно настолько, насколько могут измениться за те же полгода камни Стоунхеджа. Седобородый старец Свенельд, помнивший времена, когда землекоп еще не умел плавить железо, и его исполнители работали сегодня под вывеской фирмы, торгующей оргтехникой.
– Агент прибыл на место, но сейчас отстранен от работы, – сообщил Свенельд акселерату и его спутникам. – Сидит дома на бюллетене. Однако мои люди уверяют, что, куда бы агент ни шел, за ним повсюду следят; возле квартиры также отирается группа наблюдения.
– Все идет по плану, – ответил на это Мефодий. – Смотритель Гавриил предупреждал, что так и будет. Вот если бы нашего полковника упекли за решетку, тогда действительно стоило бы поволноваться… – И с содроганием вполголоса добавил: – Поволноваться в первую очередь мне – отправили бы за ним как специалиста по эвакуации.
Свенельд понимающе качнул своей снежно-седой головой – он был уже в курсе, чем знаменит сидящий перед ним исполнитель, имеющий уникальное звание акселерат. Когда Свенельд видел Мефодия в последний раз, тот именовался новобранцем, а теперь ради него самого мастера сместили с верхушки служебной исполнительской пирамиды.
– Что-то я не уразумею, кто в вашей группе старший, – озадаченно произнес Свенельд, обращаясь к акселерату. – Теоретически должен быть ты, но в ваших головах такая сумятица, что я, если честно, просто запутался.
Сегодняшний высокий статус действительно давал акселерату право командовать даже мастерами. И чего греха таить, господин Ятаганов с удовольствием бы покомандовал, если бы не одно «но» – понукать Мигелем ему не позволяло элементарное уважение к его возрасту, а понукать Кимберли Мефодию в голову не приходило. Поэтому отношения в их команде складывались по этаким дружественно-демократическим принципам: Мигель, как самый опытный, отвечал за планирование действий, акселерат выступал главной ударной силой, Кимберли осуществляла прикрытие, техническую поддержку и связь. Право решающего голоса Мефодий, однако, не доверил никому, но до сего дня поводов не соглашаться с друзьями у него не было. То, что они обычно предлагали, являлось вполне разумным и своевременным.
– У нас нечто наподобие военного совета – каждый отвечает за свою область, решения принимаются сообща, – ответил Мефодий, даже не зная, как Свенельд отреагирует на подобное заявление, ибо понятие «военный совет» среди исполнителей противоречило всем общепринятым нормам.
Свенельд многозначительно ухмыльнулся в свои кустистые белые усы, но не разгневался.
– Да, новые времена, новые звания, новые взаимоотношения… Когда-то за такие своевольные слова я бы наложил на тебя дисциплинарное взыскание, но сегодня… И правда, какое ты имеешь моральное право ровнять по струнке тех, кто еще твоих прапрабабушек в пеленках видел? Бесспорно, твои успехи впечатляют – там, где раньше требовался взвод мастеров, ты проходишь с улыбкой на лице, но война войной, а уважение уважением… Я вижу, что именно тебе смотритель Гавриил доверил нечто важное, поэтому старшим вашей группы я буду считать тебя, а там уж сами решайте, военный совет у вас или диктатура.
Смотритель Свенельд выделил на нужды команды Мефодия старенькую «Ладу»-»шестерку», под капотом которой, правда, скрывался новый, доведенный почти до совершенства форсированный движок.
Мигель с кислой миной прошелся вокруг автомобиля, попинал покрышки, зачем-то покорябал ногтем маленькую трещинку на лобовом стекле, сунул свой гордый испанский нос в багажник, после чего поинтересовался у ответственного за гараж исполнителя Матвея, бывшего сослуживца Мигеля и Мефодия по Пятьдесят Пятому сектору:
– А где мой «Рэнглер»? Только не говори, что расколошматили, а то меня удар хватит!
– Да нет, не расколошматили, – успокоил его завгар. – Живой он и здоровый. Только продали мы его, когда в подполье уходить надумали, чтоб не светиться – тачка больно приметная.
– Ну и кто вы после этого? – оскорбился Мигель, непонятно, то ли притворно, то ли на самом деле. – Да я ж за ним как за дитем малым присматривал, полировочкой натирал, бензинчиком только отборным поил, про масло дорогущее вообще не говорю…
– Это не ко мне, это к Свенельду претензии, – перевел стрелки Матвей. – Он как в должность вступил, так сразу «Рэнглер» твой продал. Мы на те деньги потом пять «Жигулей» купили и один почти новый «Москвич». Свенельд сказал, что раньше надо было так сделать…
– «Москвич» вы купили?! Держите меня, я его сейчас убью! – вскричал Мигель и шагнул к завгару. Но никто его держать не собирался – все, в том числе и сам Матвей, знали, что мастер, по своему обыкновению, придуривается. – Да за мой драгоценный «Рэнглер» можно было весь АЗЛК скупить! – неистовствовал мастер. Поняв, что на его угрозы всем попросту наплевать, он передумал убивать принесшего дурные вести гонца Матвея. – Вот, значит, чем вы тут занимались, пока я в Нью-Йорке кровь проливал!
– Чего ты разорался? Я же сказал: все претензии к Свенельду, – как ни в чем не бывало повторил Матвей.
Исполненный гнева Мигель собрался было в сердцах стукнуть кулаком по капоту «шестерки», но вспомнил, что ездить-то на ней, помятой, опять же ему, и отказался от этой затеи.
– Знаете хоть, кому продали? – тяжко вздохнув и остывая на глазах, полюбопытствовал мастер.
– Конечно, знаем, – ответил Матвей. – Такую технику не всяк староболотинец себе позволит. Барыга один прикупил, из этих… из новых… У него еще четыре магазина в Северо-Восточном районе. Сказал, что «Рэнглер» твой ему якобы для жены в подарок.
– Не Кирилл ли Ятаганов его звать? – как бы между прочим поинтересовался Мефодий.
– Да, по-моему, Ятаганов, – кивнул завгар. – Не я джип продавал, поэтому точно не скажу.
– Скажи спасибо, что не ты! – проворчал Мигель. – А то я бы устроил тебе такую сезонную распродажу со скидками на пол!..
Матвей пренебрежительно махнул на Мигеля рукой, бросил ему ключи от машины и удалился.
Опробовать полученный транспорт отправились втроем. Мефодий не держал в руках руль со времен своего головокружительного нью-йоркского автопробега, поэтому вызвался быть водителем. Мигель нисколько не возражал, передал ему ключи и буркнул:
– Да таким дерьмом не то что рулить – заводить его противно!
Стараясь не привлекать внимания автоинспекции, акселерат аккуратно вел автомобиль по главным улицам Староболотинска, с интересом разглядывая где-то изменившийся, а где-то оставшийся прежним родной город.
– Так, значит, твой незабвенный братец Кирилл сейчас на моей машине катается? – первым нарушил молчание Мигель.
– Не он, а его жена, – поправил Мефодий. – Хотя, если честно, я за ней раньше тяги к автовождению не замечал.
Мигель и Кимберли были в курсе, что Раиса Ятаганова, прежде чем стать законной супругой предпринимателя Ятаганова-старшего, некоторое время провела в гражданском браке с безработным художником Ятагановым-младшим, ныне просвещенным исполнителем категории акселерат.
– Бедный мой «Рэнглер»! – все никак не мог успокоиться мастер. – Где ты теперь? Ездят на тебе по магазинам да по косметическим салонам, а ведь, помнится, ты нам обоим жизни спас!.. Может, поедем к твоему брату да попросим по-человечески, авось исполнится благородства и вернет нашего малыша обратно?..
Последние слова Мигеля следовало воспринимать как мрачную и не очень удачную шутку: после знаменательного выселения Мефодия из квартиры, что снимал он некогда у Кирилла, не то чтобы просить что-то у старшего брата, а просто встречаться с ним у акселерата отсутствовала всяческая охота. Мефодий не держал на Кирилла обиды – что поделать, если таков брат от природы; разве можно обижаться на негра за то, что он черный? – однако лишний раз встречи с ним не искал. Да и о чем могли говорить братья после того, как Ятаганов-старший натравил на Ятаганова-младшего целую бригаду рэкетиров?
– Хм… а ведь, оказывается, мой продвинутый родич отнюдь не бездельничал, а новый магазинчик себе отгрохал – четвертый, – не обращая внимания на причитания Мигеля, пробормотал Мефодий.
– Раз имел возможность, то почему бы не отгрохать? – заметила Ким.
– Всегда поражался его деловой хватке: вроде бы родная кровь, а насколько же мы с ним разные.
Кимберли мягко улыбнулась, а затем глубокомысленно произнесла:
– Это в вопросах приоритета ценностей вы разные, а вот по характерам, возможно, очень даже похожи. Я, конечно, совсем не знаю твоего брата, но думаю, что зря ты о нем так говоришь. Он задался целью открыть четвертый магазин – он его открыл; ты задался целью стать тем, кем являешься сейчас, – и стал. Каждый из вас вправе гордиться достигнутыми успехами, и каждый из вас – личность; все дело лишь в масштабе ваших достижений. А недостатки – они ведь у каждого имеются, у кого-то их больше, у кого-то меньше. Даже у тебя их полным-полно.
– Намекаешь на то, что я вздрагиваю по ночам? – шутливо спросил акселерат.
– Намекаю на то, что не стоит судить о человеке только по его недостаткам, – серьезно ответила Ким. – А с братом ты еще помиришься, вот увидишь.
Мефодий не нашел, что на это ответить, и ему опять пришлось признать, что в некоторых вопросах ему до Кимберли еще расти и расти.

– Кстати, по твоему запросу: хотел переслать его в Ниццу, но подумал, что не успею, – неожиданно вспомнил заместитель полковника Мотылькова подполковник Ерыгин, когда сдавал ему отчет о проделанной работе.
– Какому запросу? – не понял Мотыльков, отрываясь от бумаг – всю неделю он только и делал, что наверстывая упущенное, изучал сводки, ориентировки и протоколы допросов.
– Забыл, что ли? – Ерыгин подозрительно покосился на полковника: слишком искренним было недоумение шефа. – Запросу по некоему господину Ятаганову, мотающему сейчас срок в Якутии неподалеку от Верхоянска.
– Одну минуту, Павел Сысоевич. – Мотыльков отложил в сторону папку с документами. – Ты чего-то путаешь – не знаю я никакого Ятаганова и запросов из Ниццы тебе не присылал.
Обиженный Ерыгин хотел было сказать «Эка тебя, братец, рефлезианцы-то в плену отмудохали, что аж память отшибли!», но поостерегся: хоть они с Мотыльковым и на «ты», но тот все же был старше по званию.
– Да нет, ничего не путаю, – раздраженно ответил Ерыгин. – Ты же мне сам позвонил и попросил неофициально разузнать, где этот Ятаганов на данный момент «прописан».
– Прямо так и попросил? – насупился полковник, ненароком подумав, что втягивается сейчас в некий розыгрыш. Впрочем, до этого Ерыгин в амплуа массовика-затейника не выступал, как и розыгрышами в СОДИР никто не увлекался, тем паче розыгрышами с шефом.
– Да, практически слово в слово! – подтвердил подполковник.
– И что ты выяснил?
– Я же сказал: заключенный Ятаганов топчет тундру в колонии строгого режима под Верхоянском и будет топтать еще очень долго. Что, не вспомнил?
– А, да-да, припоминаю!.. – закивал Мотыльков, но на самом деле ничего он не припоминал, а лишь притворялся. – Просто мы с напарником из Питера про одно дело говорили, вот и захотелось уточнить… Спасибо, Паша, что разузнал, правда, теперь эта информация уже не нужна. Спасибо, можешь идти.
На прощание Ерыгин еще раз окинул полковника подозрительным взглядом, на который Сергей Васильевич ответил нарочито дружеской улыбкой, продержавшейся на его лице ровно до того момента, пока за Ерыгиным не захлопнулась дверь.
Мотыльков снова уткнулся в бумаги, но только мысли его теперь витали вокруг прошедшей беседы. Неужели и впрямь просил разузнать эту информацию? Да полковник знать не знает никакого Ятаганова! Тем более почему просил заместителя узнать о нем именно из Ниццы? Черт бы побрал дырявую память и недавнее сотрясение мозга в придачу! Может, и впрямь просил, но Ерыгин напоминает, а ассоциаций в голове никаких. Может, были тогда со Степаном пьяны? Да, выпивали пару раз – как можно посетить Францию и не отведать ее хваленых вин? – однако до такого состояния опьянения, чтобы забыть о посланном запросе, никто из них не доходил.
Немного приподняла настроение полковника депеша из Парижа, в которой говорилось, что «Сумеречной Тенью» было найдено брошенное судно, где, со слов Мотылькова, его продержали несколько дней. Депеша лишний раз доказывала особистам правдивость показаний бывшего рефлезианского пленника и снимала с него последние подозрения.
Наказав себе непременно выяснить, кто такой неизвестный верхоянский зэк Ятаганов, полковник очистил голову от ненужных сомнений и вернулся к прерванной работе, благо той имелось столько, что сидеть и сокрушаться о плохой памяти было попросту некогда.
Отбросив ненужные протоколы допросов псевдорефлезианцев, Мотыльков вплотную взялся за рассмотрение случая, когда от его оперативников скрылся якобы настоящий рефлезианец.
Он был замечен в Центральном районе, когда выходил из дома, в котором проживал известный преступный авторитет Тутанхамон. Остановили рефлезианца по чистой случайности следователи РУБОПа, явившиеся к Тутанхамону, дабы допросить его по поводу одного из его нашкодивших боевиков. Рефлезианец столкнулся с рубоповцами в подъезде и, будучи чем-то похожим на их подозреваемого, заинтересовал следователей. Документов он при себе не имел. В отделение, где согласно новым инструкциям все подозрительные субъекты проверялись в том числе и на принадлежность к рефлезианской расе, подозреваемый проехать категорически отказался.
Проверка эта была очень простой и не требовала каких-либо технических приспособлений. Подозреваемого усаживали на стул, к нему со спины подкрадывался сотрудник милиции и неожиданно бил пробковой дубинкой по голове. Невесомая дубинка была ничем не отличима от своего аналога – настоящего резинового «демократизатора». Коренной землянин после этой «шутки» обыкновенно возмущался; рефлезианец, обладающий сверхразвитыми защитными инстинктами, не давал «дубинкоимитатору» даже коснуться своей головы. Правда, в Староболотинске и окрестностях подобные проверки «свой – чужой» пока плодов не приносили, но, согласно сводкам, в соседних регионах несколько раз сработали безотказно.
В тот день рубоповцы до квартиры Тутанхамона не добрались, поскольку рефлезианец выказал свою подлинность безо всяких проверок: накостылял всей следственной группе и исчез. Широкомасштабная операция по его отлову, предпринятая СОДИР по горячим следам, лишь навела в городе панику, но результат имела нулевой.
Далее между РУБОПом и СОДИР возник спор, по какому из ведомств теперь будет проходить гражданин Тутанхамон: останется под присмотром первого или за пособничество рефлезианцам плавно перейдет под опеку второго, – у содировцев не возникло подозрений, что смывшийся рефлезианец вышел именно из апартаментов Тутанхамона. Бумажное отражение межведомственных распрей лежало сейчас на столе перед Мотыльковым и требовало незамедлительного вмешательства высокопоставленных лиц из обеих контор.
Мотыльков недоумевал, почему его подчиненные – сотрудники весьма опытные – зациклились на этом Тутанхамоне. Видимо, на них воздействовал сложившийся стереотип Виктора Игнатьевича Тутуничева как потенциального злодея. В отличие от подчиненных у руководителя СОДИР мыслей о причастности Тутанхамона к инопланетному криминалу не возникло, зато родилась одна догадка, требующая поднятия кое-каких архивных данных. Хромоногий Сергей Васильевич не поленился проковылять в архив и лично перелистать папки с протоколами полугодичной давности.
Все упреки собственной дырявой памяти у Мотылькова испарились бесследно, когда он обнаружил то, что искал, именно там, где оно и должно было находиться.
Дом, в котором проживал Тутанхамон, успел попасть в картотеки СОДИР гораздо раньше – еще прошлой осенью. Тогда при проведении повальных несанкционированных обысков у всяческих неординарных субъектов – колдунов, гадалок, ясновидящих и иже с ними – следственная группа новообразованной СОДИР прорабатывала некую бабулю, живущую аккурат этажом ниже Тутанхамона. Бабуля слыла маститой гадалкой, и потому в квартире ее был проведен тщательный обыск, впрочем, никаких компрометирующих старушку улик не давший. Гадалку оставили в покое, однако адресок ее в содировской картотеке сохранили.
Нахваливая себя за наблюдательность, Мотыльков хотел немедленно созвать оперативное совещание с работающей по беглому рефлезианцу бригадой, но обнаружил, что на часах уже не то время, чтобы браться за серьезные вопросы, да и народ начинал постепенно разбредаться по домам. Визит к подозреваемой бабуле мог вполне подождать до завтра.
И все-таки, следуя домой на служебной «Волге» и проезжая по проспекту Ворошилова, что проходил возле дома, где проживали бок о бок Тутанхамон и гадалка, Мотыльков не выдержал и попросил водителя остановиться.
– Пойду прогуляюсь, Дима, – пояснил он водителю свою неожиданную просьбу. – Весь день в кабинете просидел, надо бы проветриться перед сном.
– Так ведь до вашего дома еще пять кварталов, Сергей Васильевич! – изумился шофер. – А у вас нога больная!
– Ничего, я тут напрямик, дворами, – отмахнулся Мотыльков. – Бешеной собаке, сам знаешь, сто верст не крюк. Я с бойцами когда-то по горам не такие марш-броски бегал.
Водитель понимающе кивнул, поскольку знал, что боевой полковник Мотыльков стал кабинетной крысой лишь по принуждению.
«Пора привыкать работать головой, а не кулаками, – размышлял Мотыльков, приближаясь к нужной десятиэтажке. – До такого аналитика, как Степан, мне с моим неоднократно контуженным мозгом, конечно, не дорасти, но надо попытаться хотя бы соответствовать своей нынешней должности. Тем паче что в горы мне, по всей вероятности, больше не хаживать».
Первый самостоятельный план работы под прикрытием у Мотылькова был незамысловат: раз уж он идет к гадалке, то и прикинуться стоит этаким верящим во всякую паранормальную хренотень простаком. Было бы куда проще, исходя из комплекции и короткой стрижки, выдать себя за представителя криминальной группировки (говорят, братки последнее время не чураются поспрошать советов у астрологов и почистить ауры у экстрасенсов), только вот мешали этому три вещи: недорогой служебный костюм, отсутствие золота на пальцах и во рту, а также скромная толщина бумажника, которым, хочешь не хочешь, а придется в ипостаси братка демонстративно потрясти.
«Ладно, – решил полковник, – за кого примет, тем и буду. Примет за профессора – буду профессором, лишь бы только не заставила закон Бойля – Мариотта цитировать».
Как и ожидалось, бабуля в этот поздний час оказалась дома. Она долго изучала Мотылькова через приоткрытую на длину цепочки дверь, а в это время выглядывавший из-за ее ног лохматый фокстерьер занимался тем же самым, только недоверия в его взгляде было на порядок больше. К удивлению Сергея Васильевича, собравшегося уже развернуться и уйти, в квартиру его все-таки впустили, правда, бабуле пришлось сначала грозно цыкнуть на собачонку, поскольку та с решением хозяйки была совершенно не согласна.
Внутри квартиры гадалки Мотыльков сразу же погрузился в дурманящие ароматы сушеных трав. Они сразу напомнили полковнику босоногое деревенское детство, а конкретно – ту пору, когда отец брал маленького Сережу на покос. Воспоминание всплыло столь неожиданно и отчетливо, что Сергей Васильевич замешкался и на мгновение забыл, зачем пожаловал.
– Здравствуйте, Пелагея Прокловна. Я к вам по вопросу… э-э-э… деликатного свойства. – Мотыльков не изображал замешательство, он его и впрямь испытывал. – Говорят, вы умеете заглядывать в будущее и редко при этом ошибаетесь.
– Ой, ну что ты такое говоришь, милок! И я, бывает, ошибаюсь, как же без этого? – смутилась Пелагея Прокловна. – Ворожу на картах немножечко, заговоры супротив различной хворобы ведаю, целебные травушки-муравушки страдальцам могу посоветовать и само собой предложить за небольшую плату. Тебя, я так разумею, будущее интересует?
Мотыльков скромно присел на краешек потертого кресла – как раз того самого, в котором рефлезианец Мефодий Ятаганов когда-то принял свое Просвещение, – заскрипевшего под нешуточным весом полковника всеми своими пружинами.
Однако для хозяйки этих стен бабушка Пелагея вела себя как-то неуверенно. Она пристально осмотрела Мотылькова с одного бока, затем обошла кресло и осмотрела гостя с другого. Сергей Васильевич никогда в жизни не присутствовал на опознании в роли опознаваемого, но сейчас ощущал себя именно в таком качестве, отчего нервно заерзал и еще больше заскрипел креслом.
– Что-нибудь не так? – поинтересовался он, опасаясь, как бы бабуля того и гляди не вывела его на чистую воду по протокольной роже или по каким другим, сугубо ментовским, приметам.
– Хм, милок, даже не знаю, что тебе сказать… Знаешь ли ты о том, что совсем недавно помечен знаком архангельским? Вроде бы должен знать – уж коли архангел помечает кого, то в тайне этого не хранит.
– Извините, Пелагея Прокловна, но я вас не понимаю, – ответил Мотыльков, прикидывая, играет гадалка с ним в обязательную ритуальную игру или вправду заприметила нечто странное, судя по ненаигранному волнению бабули, больше смахивало на второе.
– Вот и мне удивительно, – не слушала его Прокловна. – Вроде помечен, а ведешь себя как простой раб божий, каких благодать господня еще не коснулась… – И вдруг выпалила: – А ты, милок, случаем газовую плиту не продаешь?
– Чего-чего? – Мотыльков усиленно искал в уме связь между якобы лежащей на нем архангельской меткой и газовой плитой. – Не продаю я никаких плит, пылесосов и сковородок! Я просто хотел, чтобы вы мне немного погадали…
Сергей Васильевич хотел добавить «…чокнутая старая карга!», однако сдержался, памятуя, что главное правило для работающего под прикрытием – это выдержка и умение не поддаваться на провокации.
Откуда Мотылькову было знать, что вопрос о продаже газовой плиты и обязательный за этим ответ «продаю только вместе с баллоном и противнем» были не чем иным, как паролем и отзывом, по которым агенты и исполнители Староболотинска определяли друг друга при телефонных разговорах. Как опытный агент и обладатель экстраординарных способностей, Пелагея Прокловна почувствовала на Мотылькове «руку» смотрителя Гавриила, но, будучи не в курсе, что полковник – «законсервированный» агент, впала в замешательство. Агент не признавался другому агенту в том, что он агент!.. Однако надо отдать должное огромному стажу Пелагеи Прокловны – она живо смекнула, что нужно играть по предложенным правилам и не следует без ведома Свенельда предпринимать никакой самодеятельности.
– Прости, милок, глупую старуху, прости бога ради! – наконец оттаяла и улыбнулась она. – Несу всякую чушь, совсем из ума выжила. Прости бабушку, коли обидела чем… Говоришь, погадать? Да всегда пожалуйста!
Пелагея Прокловна подошла к серванту и вытащила оттуда засаленную колоду карт, после чего прикрикнула на запертого в кухне фокстерьера, который принимался громко лаять, как только Мотыльков начинал говорить.
– Ну, на вальта такому солидному человеку гадать негоже, – польстила Прокловна гостю. – Король!.. – И, сощурившись, добавила: – Пиковый король!
– Вам виднее, – отмахнулся Мотыльков, поскольку понятия не имел, какой карточной масти эквивалентно звание полковник.
Карты в руках Пелагеи Прокловны замельтешили, одна за другой ложась на стол в ничего не говорящем Мотылькову порядке. Сергей Васильевич про себя отметил, что бабуля ко всему прочему наверняка способна кого угодно обуть хоть в подкидного дурака, хоть в покер. Раскладывая карты, гадалка полушепотом бубнила себе под нос какие-то традиционные для такого занятия гадальные комментарии.
– Люди окружают тебя злые и алчущие, не жди добра от этих людей! – манипулируя картами, стала подводить итоги Прокловна. – Больше скажу: и не люди они вовсе! Плохая дорога, по которой ты идешь, милок!
– Не в казенный ли дом случайно ведет эта дорога? – с опаской полюбопытствовал полковник, помня, что казенный дом означает не то тюрьму, не то еще какое-то мерзкое заведение.
– Нет, не в казенный, – утешила его гадалка, – но тоже в очень нехорошее место! В гиблое место! Сойди с этой дороги, милок!
– Каким же образом?
Карты перетасовались и легли по-новому.
– Слушайся того, кто укажет тебе правильный путь! – авторитетно заявила Прокловна, непостижимым для Мотылькова образом находя ответы на все вопросы в скупых карточных символах. – Грядут суровые времена, смутные и кровавые. Слушайся этого человека во всем! Сначала он поможет тебе, а вскоре ты поможешь ему! Он уже приметил тебя, поэтому встречи с ним ждать тебе недолго.
– Но кто это – он? – чрезвычайно заинтригованный, потребовал уточнения Мотыльков.
Прокловна предпочла не отвечать и вместо ответа продемонстрировала полковнику трефового короля. Бородатое лицо карточного короля не было похоже ни на одну из известных Мотылькову личностей. Кого следовало подразумевать под иносказанием гадалки, предположить было сложно.
Сергей Васильевич почесал в затылке и обреченно развел руками.
– Ну что ж, будь что будет.
Бабушка Пелагея сгребла карты и сложила их назад в колоду, тем самым давая понять, что экскурс в будущее полковника завершен.
Мотыльков поднялся из кресла и, вытащив из кармана бумажник, полюбопытствовал:
– Сколько я вам должен, Пелагея Прокловна?
Старушка для вежливости сконфузилась и, отвернувшись к серванту, назвала свою таксу, после чего Мотыльков выяснил, что карточное прогнозирование – довольно прибыльный бизнес, тем более для простого российского пенсионера.
Сдачи с крупной купюры у старушки не оказалось, и Мотыльков собрался было простить Пелагее Прокловне эти деньги, но она, ни слова не говоря, зачем-то взобралась на стул и открыла дверцы антресолей. Антресольные полки оказались забиты разнокалиберными склянками, преимущественно баночками из-под майонеза. Баночки, в свою очередь, были наполнены всяческими веществами, отличающимися друг от друга как цветом, так и вязкостью. К каждой из них прилагался прилепленный на скотч ярлычок.
Мотылькова заинтересовало содержимое антресолей Прокловны, и, дабы получше его рассмотреть, полковник привстал на цыпочки.
Бабушка Пелагея довольно скоро обнаружила то, что искала, – баночку с буро-зеленой, густой, как солидол, субстанцией, – захлопнула антресоль, ловко для преклонного возраста спрыгнула со стула и протянула баночку Мотылькову.
– Вот тебе, милок, на сдачу, – сказала она изучающему ярлычок полковнику и пояснила: – Это супротив твоей хромоты; мажь ногу перед сном и через неделю будешь скакать аки козлик!
Сергею Васильевичу сравнение с козликом не понравилось, но он поблагодарил заботливую старушку и баночку взял: по вечерам натруженная нога ныла и отекала до безобразия.
– Родственники-то у вас есть, Пелагея Прокловна? – не желая показаться невежливым, спросил Мотыльков хозяйку уже в прихожей. – Помогают вам или так и живете совсем одна на белом свете?
– Да почему ж нет? – охотно отозвалась старушка. – Есть! Только не в этом городе они; ближе к Москве все поосели. Знамо дело, заезжают иногда проведать бабушку, храни их господь.
– Вон оно что! – кивнул Мотыльков. – А то я тут на вашей лестничной клетке с одним парнем столкнулся – высокий такой, подтянутый, с усиками – и подумал, может быть, внук это ваш, в гости заглянул…
Прокловна замешкалась с ответом ровно на секунду, однако этого времени пристально следившему за ее реакцией Мотылькову вполне хватило, чтобы сделать вывод: бабуля занервничала, если даже не сказать – насторожилась.
– Не-е-ет, милок! – махнула она рукой, но взгляд ее сразу утратил давешнюю умиротворенность, а голос едва уловимо задрожал. – Это, видно, к соседу моему, баламуту, шантрапа шляется… – Прокловна указала крючковатым пальцем в потолок. – Хоть с виду и приличные люди, а все одно: шантрапа!.. А внучата мои в Москве: Сашенька и Оленька еще учатся, а Гришаня уже работает.
– Кем работает, если не секрет?
– Да отчего ж секрет? Инженером по строительству; видал небось, какие сейчас в Москве домищи-то мастерят? Не домищи – дворцы!
– Как же не видал, у нас тоже таких полно! – эти слова Мотыльков произнес уже на лестничной клетке. – Ну всего вам доброго, Пелагея Прокловна. Вам и вашим внукам!
– И тебе того же, милок! Береги себя! Ежели что опять потребуется – забегай. Чем смогу – помогу.
Зайдя в лифт, Мотыльков не удержался и открыл данную ему на сдачу баночку со снадобьем, после чего недоверчиво понюхал ее содержимое. Пахло одновременно еловой смолой и березовым дегтем, причем последний в целебном коктейле явно преобладал. Сергей Васильевич понюхал мазь еще раз, поморщился и закрыл крышечку.
«Боюсь, с таким ароматом Зинаида точно из постели выгонит», – вздохнул полковник и, сожалея, что не попросил у Пелагеи Прокловны для ее подарка полиэтиленовый пакет, так и оставил баночку в руке. В карман служебного костюма класть пахучую емкость было неразумно.
Мотыльков ехал на лифте вниз и не ведал, что люди, которым звонила сейчас испуганная агент Пелагея, ничуть не удивились, услышав вопрос о выставленной на продажу газовой плите.

«Тяжелая артиллерия», которую обещал привезти с собой в Староболотинск Гавриил, на поверку оказалась даже не артиллерией, а целым межконтинентальным ракетным комплексом. Помимо непременного советника и телохранителя Гавриила Иошиды, вместе с ним прибыла едва ли не половина членов Совета, многих из которых Мефодий видел впервые – все они пришли на смену смотрителям, погибшим в прошлом году в Нью-Йорке.
Орудием главного калибра среди прибывших выступал не Гавриил, а смотритель Сатана, в кои-то веки выбравшийся из своих гренландских казематов. Выход Сатаны на поверхность планеты, каких мировая история помнила единичные случаи, лишний раз доказывал, что ожидается нечто весьма и весьма экстраординарное.
Неизвестно, как далеко от Староболотинска приземлилась прилетевшая из Гренландии группа смотрителей, просто однажды ранним июльским утром члены Совета ввалились без предупреждения в староболотинскую «контору» гурьбой. Большинство местных исполнителей впервые в жизни увидели такую одиозную личность, как Сатана, поэтому, лишившись дара речи, старались побыстрее убраться с его пути, словно опасаясь, как бы тот ненароком не раздавил их своим грузным, но довольно подвижным телом.
Не успел смотритель Гавриил перевести с дороги дух, как тут же вызвал к себе Мефодия и отправил его в аэропорт встречать еще одну группу, на сей раз тех, кто перемещаться по воздуху при помощи левитации не умел. Группа количеством двадцать человек сплошь состояла из отборных исполнителей комендантского взвода штаб-квартиры и прибыла по частям тремя рейсами: из Лондона, Москвы и Стамбула. Так что день у Мефодия выдался суетливый: в целях конспирации ему пришлось три раза нанимать разные микроавтобусы и совершить до аэропорта и обратно три рейса. Именно по этой причине он объявился на общем совещании одним из последних.
Все ранее не посвященные в происходящее – Мигель, Кимберли, а также исполнители Пятьдесят Пятого сектора – были уже введены Гавриилом в курс событий. Теперь они знали ровно столько, сколько и Мефодий. Никаких недомолвок и секретов между смотрителями и исполнителями по текущей проблеме отныне не существовало.
– Раз уж рассказали, где он, то авось дадут глянуть хотя бы одним глазком, – шепнул Мефодию Мигель, огорошенный этим известием так же сильно, как в свое время был огорошен акселерат. – Обидно будет, если потом все это сотрут из нашей памяти.
– Обязательно сотрут, – так же шепотом согласился Мефодий. – А если не сотрется, как у Мотылькова, то просто прикончат. Сам понимаешь, информация стратегически важная.
– Положим, тебя-то не прикончат, – буркнул Мигель. – Ты у нас птица редкая, тебя пожалеют. А вот насчет меня даже сомневаться не будут, особенно когда пересчитают все дисциплинарные взыскания.
Гавриил выслушал доклад Свенельда о недавно приступившем к работе агенте Сергее, одобрительно кивнул и заметил:
– Пора бы, наверное, его расконсервировать. Информации у нас о вражеских планах пока ноль, а то, что скоро в лагере юпитерианцев усилится активность, лично я не сомневаюсь. Дадим полковнику еще пару дней, а потом вернем его к действительности.
Затем Свенельду и прочим прояснили цель присутствия в Пятьдесят Пятом исполнителей-»комендантов» из Гренландии. Выяснилось, что все они как на подбор являлись коренными и мастерами, а в Староболотинск прибыли для неусыпного патрулирования района сокрытия Усилителя. Само собой, «коменданты» прекрасно знали, где конкретно спрятан и как выглядит Усилитель. Наверное, поэтому они и держались высокомерно со всеми остальными исполнителями, что, правда, для коренных не было такой уж большой странностью.
После совещания, когда на Староболотинск опустилась ночь, члены Совета и «коменданты» собрались под покровом темноты совершить прогулку на точку отсчета, как теперь многозначительно именовался тайник с Усилителем. Акселерат понадеялся, что его также пригласят в «экскурсионный автобус», однако поступивший в «контору» телефонный звонок от агента Пелагеи – бывшей соседки Мефодия по подъезду и просто хорошей знакомой – скомкал все его надежды.
Многоуважаемая Пелагея Прокловна была крайне напугана вечерним визитом к ней странного агента, за скрытным поведением которого угадывался не приобщенный к Истине человек, а натуральный следователь-землекоп. Прокловна давно обнаружила у себя квартире следы тайного обыска и подозревала, что с тех пор находится на крючке у СОДИР. После сегодняшнего визита старушка запаниковала вновь и потребовала если не защиты, то хотя бы объяснений, что это за ненормальные агенты стали расхаживать по окрестностям и пугать добропорядочную агентуру.
Выслушав поступившую информацию, Гавриил отозвал Мефодия в сторону и приказал:
– Что-то полковник после плена не на шутку разошелся, того и гляди половину наших агентов пересажает. Не нравится мне его творческий подъем. В общем, малыш, ты помнишь, что тебе надо сделать, не так ли?..

Зинаида, супруга Сергея Васильевича Мотылькова, не одобряла еженощных перекуров мужа и ворчала, когда тот, бывало, ненароком будил ее скрипом балконной двери. Сегодня Мотылькову повезло: ему удалось практически беззвучно подняться с кровати и проскользнуть на балкон, что при его больной ноге и немалой комплекции сделать было нелегко. Зинаида заворочалась, перевернулась на другой бок, но не проснулась, и Мотыльков почему-то воспринял это как хороший знак.
Сегодняшние ночные раздумья полковника касались исключительно его вечернего визита к подозреваемой гадалке. Жаль, конечно, бабулю – как человек она была Мотылькову симпатична и чем-то напоминала мать, оставшуюся в деревне на попечении братьев и сестер. Но долг есть долг, и послезавтра придется нанести ей визит уже по всей форме, с обыском и допросом. А завтра полковником будет получена санкция и проверены сведения касательно детей и внуков Пелагеи Прокловны, которые, как подсказывала ему интуиция, попахивали липой даже сильнее, чем подаренная ему старушкой мазь – дегтем. Мотыльков все же не рискнул опробовать мазь на больной ноге – побоялся конфронтации с Зинаидой по поводу крепких дегтярно-еловых ароматов…
– Доброй вам ночи, Сергей Васильевич, – раздался откуда-то сверху доброжелательный голос; по всей видимости, говоривший стоял на балконе этажом выше. – Что вздыхаете? Не спится?
Мотыльков вздрогнул и закашлялся, поперхнувшись сигаретным дымом – несмотря на дружелюбный тон, незнакомый голос его напугал. Полковник перегнулся через перила и задрал голову кверху, но говорившего не разглядел – только темный силуэт на фоне звездного неба.
– И вам такой же доброй, – будучи офицером, а следовательно, человеком воспитанным, ответил Мотыльков. – Извините, что не знаю вашего имени-отчества; вы Ивану Кузьмичу кем доводитесь?
Над четой Мотыльковых проживал бывший токарь-многостаночник, а ныне сокращенный с производства Иван Кузьмич Холодов, безработный, в связи с этим сильно пьющий и давно потерявший веру в себя. Родни у Ивана Кузьмича было много, в основном племянники, которые частенько помогали дядюшке пропивать его не бог весть какое щедрое пособие по безработице. Мотыльков то и дело поднимался к Ивану Кузьмичу и усмирял разбушевавшихся собутыльников – обычно для этого хватало лишь появления громадного полковника на пороге квартиры Холодова. Поэтому Мотыльков доподлинно знал, что если кто задерживался у Ивана Кузьмича в столь поздний час, то он либо уже крепко спал, либо пребывал не в том состоянии, чтобы вести при луне великосветские беседы.
– Если честно, то абсолютно никем, – ответил незнакомец. – Я здесь вообще-то мимоходом. Пришел поговорить с вами на одну щепетильную тему.
– Со мной?! – удивился и одновременно насторожился Мотыльков. – А почему именно ночью и оттуда? Зашли бы как приличный человек вечерком на чашку чая или лучше днем ко мне на работу, там бы и поговорили.
– Шутить изволите, Сергей Васильевич? – хмыкнул незнакомец. – На работу!.. К вам на работу вести задушевный разговор по своей воле не ходят, только по принуждению.
– По принуждению ходят те, чья совесть нечиста, – не согласился полковник. – А честному человеку у нас в милиции опасаться совершенно нечего.
– В милиции, может, и нечего, хотя сомневаюсь, что сегодня это так, а вот в вашем ведомстве и честных людей пока наизнанку не вывернут, не отпустят.
– В каком это таком моем ведомстве? – Мотыльков насторожился еще больше и вновь попытался разглядеть лицо незнакомца. О том, что Сергей Васильевич – руководитель секретной службы, не знала даже его жена.
– Может, все-таки поговорим? – не ответил на вопрос незнакомец. – У меня имеется для вас кое-какая информация. Я сейчас спущусь, и мы все обсудим. Не бойтесь, я не вооружен и не собираюсь причинять вам никакого вреда.
Полковник хотел было воспротивиться, сославшись на то, что ночной визит подозрительного незнакомца перепугает жену, но, как выяснилось, когда незнакомец говорил «я к вам спущусь», он имел в виду отнюдь не подъездную лестницу. Не успел Мотыльков моргнуть, как ловкий незнакомец уже стоял перед ним, спрыгнув с балкона Ивана Кузьмича таким лихим приемом, от которого закружилась бы голова даже у Тарзана.
На балконе у Мотылькова было полным-полно всяких бытовых мелочей, в основном уже ненужного хлама. В частности, Сергей Васильевич давно собирался выбросить старый треснувший черенок от лопаты, но все время про него забывал. Однако сейчас, когда полковник рассмотрел лицо незнакомца, он мгновенно вспомнил про черенок и ухватился за него без раздумий.
– Спокойно, полковник! – полушепотом зашипел незнакомец, который незнакомцем вовсе не являлся, а был тем самым рефлезианцем, что основательно подпортил Мотылькову последний день французской командировки. – Спокойнее, пожалуйста, а то разбудите жену!
Мотыльков с черенком в боевой стойке шаолиньского монаха, владеющего искусством фехтования посохом, замер на месте, готовый в любой момент доломать свое надтреснутое оружие о голову рефлезианца. Полковник не атаковал врага по одной-единственной причине: он знал, чем это для него закончится, а падать с четвертого этажа в одних трусах и без страховки было неинтересно.
– Чего тебе надо? – злобно сверкая глазами, таким же полушепотом, только грозным, поинтересовался Сергей Васильевич. – Предупреждаю: если тронешь меня или жену!..
– Клянусь: не трону! – заверил рефлезианец, повернулся к Мотылькову боком и, игнорируя его агрессивную позу, облокотился на перила балкона. – И прежде всего хочу попросить прощения за то, что избил вас на корабле. Поверьте, это было сделано для вашего же блага.
«Блага?!» – хотел было возмутиться Мотыльков, но, подумав, все-таки согласился: прибудь он из плена целехоньким, проблем и нежелательных расспросов было бы куда больше.
– Да, именно блага! – повторил рефлезианец. – От вас же отстали в конце концов?.. Да бросьте вы вашу палку, мою голову вы ею все равно не пробьете.
Мотыльков покосился на черенок – наверное, со стороны он с этой палкой и впрямь выглядел забавно, – после чего наконец решился и выбросил его в кусты под балконом. Затем трясущимися руками взял с подоконника пачку и выудил оттуда новую сигарету.
– Дайте-ка и мне, – попросил рефлезианец. – Так сказать, выкурим с вами на пару символическую трубку мира.
С угрюмой миной на лице Сергей Васильевич протянул пачку и зажигалку незваному гостю, который, как говорили издревле на Руси и под чем готов был подписаться сегодня Мотыльков, оказался хуже татарина. Если в этот момент где-то внизу, в кустах, засел особист с видеокамерой, то-то веселый выдастся завтра денек…
Рефлезианец чиркнул зажигалкой, прикурил, однако затянулся неумело – сразу было видно, что вредная привычка землян была ему чужда.
– Так зачем пожаловали, благодетель вы мой? – с нескрываемой враждебностью спросил Мотыльков. – По-моему, все вопросы между нами мы прояснили еще в море – я своих не сдаю!
– Ничуть не сомневаюсь, товарищ полковник! – так же пылко заверил его рефлезианец, только заверение его больше смахивало на издевку. – А на все ваши вопросы я отвечу через несколько секунд… если, конечно, у вас еще возникнут ко мне какие-нибудь вопросы.
После этих слов он неожиданно и шустро приблизился к Мотылькову и беспардонно ткнул зажженной сигаретой ему в запястье. Полковник не успел даже вздрогнуть – не то чтобы выругаться или дать отпор, – а рефлезианец уже нажимал пальцем ему за ухом, после чего, словно соревнуясь с полковником в скорости реакции, добавил ему весьма болезненный щелчок по носу.
Проделав свои беспардонные штучки, рефлезианец отскочил в дальний угол балкона и, внимательно наблюдая за реакцией Сергея Васильевича, произнес:
– Надеюсь, ничего не перепутал и вы не впадете в кому. А то за ваше драгоценное здоровье моему может точно не поздоровиться…
Сознание Мотылькова словно рухнуло в глубокую пропасть и понеслось по ней, то замедляя свой полет, а то наоборот – ускоряя до безумных скоростей. Ноги отказались подчиняться полковнику, и он, тяжело дыша, опустился на колени. Непроглядная мгла затянула все перед глазами, а в ушах стоял не то свистящий рев, не то ревущий свист, сквозь который, как сквозь вой аэротурбины, не пробивался ни единый звук окружающего мира.
Мотыльков решил, что умер и теперь падает прямиком в ад. Безусловно, праведником он не являлся и на райские кущи не претендовал, но все равно было немного обидно угодить после смерти туда же, куда он, будучи командиром спецподразделения, успел спровадить немало кровожадных ублюдков.
Нет справедливости ни на этом свете, ни на том…
По каким-то причинам ад Мотылькова не принял. Может, не было там пока свободного места, а может, начался сезон отпусков и заниматься душой полковника было просто некому. Что его кандидатуру завернули, он понял, когда снова ощутил себя в прежней шкуре, стоя на коленях и стискивая прутья балконных перил. Удивительно, но ясность в голове после непонятного припадка была такая, словно Сергей Васильевич все прошедшие дни расслаблялся где-нибудь за городом, а не терзал голову служебными хлопотами.
И вот тут началось самое интересное!
Мотыльков поднялся с колен, но не бросился в драку на подпалившего его сигаретой рефлезианца (он даже в мыслях не назвал его рефлезианцем; не назвал, потому что четко знал, кто сейчас перед ним и как его зовут), а спокойным тоном произнес:
– Виноват за неподобающий вид. Знал бы, что зайдете, непременно бы оделся.
– Ничего-ничего, – отмахнулся исполнитель Мефодий, как оказалось, вполне симпатичная личность и стопроцентный человек. – Я ненадолго, только проверить, как вы себя чувствуете, агент Сергей.
– Чувствую себя нормально, каких-либо приказов на данный момент не выполняю, поэтому докладывать совершенно не о чем, – отрапортовал Мотыльков. – Разве что по независящим от меня причинам напугал сегодня агента Пелагею, но если бы вы меня загодя предупредили…
– С агентом Пелагеей все в порядке. Она вас сразу раскусила, поэтому спасибо – мы уже в курсе.
– Однако в следующий раз вам надо быть поаккуратней, – порекомендовал Мотыльков представителю своего нового, теперь уже истинного командования. – Я ведь мог натравить на нее завтра весь свой отдел.
– Обязательно будем аккуратней, Сергей Васильевич, – пообещал Мефодий. – Так, значит, говорите, застоялись без приказов, как жеребец без скачек? Ну хорошо, вот вам первый приказ…

Купленные Мефодием утренние газеты лишний раз подтвердили полученные не так давно от агента Сергея сведения: «Наконец-то Земля удостоилась великой чести. Впервые со дня вхождения планеты под эгиду миротворцев Вселенной получено документальное подтверждение, что осенью на нее прибудет с официальным визитом Председатель Сената миротворцев, многоуважаемый господин…» И далее имя сего господина, занимающее несколько строк и не остающееся в памяти даже после многократного прочтения.
Восторженные заголовки занимали половину газетных страниц. Цепная реакция, что существовала не только в ядерной физике, но и в информационном мире, началась. Когда Мефодий прибыл в «контору», телевизор в комнате для совещаний уже передавал более свежие и подробные новости.
– Дождались! – лаконично прокомментировал последние известия Мигель. – Скажи, акселерат, в этом городе есть хоть одна приличная гостиница, приспособленная для гостей вселенского уровня?
– К нам из правительства лишь раз в десять лет делегации наведываются, а ты о Юпитере толкуешь! – ответил Мефодий.
– Так ты еще не в курсе! – усмехнулся мастер и кивнул на телевизор. – Тогда смотри и ужасайся…
Ужасаться и впрямь было чему. Последнее официальное заявление миротворцев повергло в смятение не только смотрителей и исполнителей, но и весь остальной свет. Точнее, земляне были шокированы не самим фактом прибытия к ним Председателя миротворческого Сената – событие это ожидалось едва ли не со дня Встречи Миров. Сенсация назревала в другом: местом будущей встречи миротворцы пожелали видеть не знакомую им Генеральную Ассамблею ООН, лишь недавно полностью восстановленную, не оплот всего земного миротворчества – Женеву, не Лондон, не Париж и не Москву. Неисповедимый для землян жребий Председателя Сената выпал на затерянный в бескрайних сибирских просторах центр провинциальной губернии Староболотинск. Этот странный выбор натворил паники в России в целом и в Староболотинске в частности больше, чем это сделал бы даже новый черный корабль на околоземной орбите.
Очевидцы утверждали, что мэр Староболотинска, когда услыхал подобное заявление, упал в обморок и его пришлось приводить в чувство нашатырем. По личному признанию мэра, высказанному позже, он скорее готов был поверить, что его город выбрали вне конкурса столицей очередных Олимпийских игр, чем местом встречи Председателя миротворческого Сената.
Тем не менее, когда шок от сногсшибательной новости миновал, желающие поучаствовать в грядущем мероприятии спонсоры поперли в город косяками со всего мира; калькуляторы в мэрии защелкали в три смены, а политики всех мастей, ранее не знавшие староболотинского мэра даже в лицо, теперь слали официальные телеграммы и напрашивались в гости.
Староболотинск, жизнь в котором текла спокойно и неторопливо со дня его основания, встал на уши за несколько дней. Каждую ночь над городом проносились звенья «летающих тарелок», в которых с недавних пор землянин не видел никакой загадки: светящаяся дискообразная форма была присуща небожителям при переходе из своего космического естества в материальное обличье.
А в это время по земле к городу подтягивались группы исполнителей из соседних секторов, в отличие от юпитерианцев сохраняющих собственное появление в строжайшей тайне. Волей-неволей опять назревала рефлезианско-миротворческая конфронтация. Однако Глава Совета смотрителей твердо заявил подчиненным, что второго Нью-Йорка он не допустит.
– Силы неравны, – сказал Гавриил. – Неравны настолько, что если мы соберем наших бойцов со всей планеты и выйдем на открытый бой, то не будем иметь шанса даже на пиррову победу.
Агент Сергей, в свете грядущих событий проводивший на службе круглые сутки, каждый день снабжал Мефодия свежей информацией, которая в газеты уже не попадала. Получив от смотрителей описание внешности всей юпитерианской верхушки, он знал, кто именно из миротворцев уже прибыл, а кто прибудет в ближайшее время.
Визит Юпитера подготавливал лично куратор Земли Нептун. Он притащил за собой из карибской резиденции всю свою клику: Артемиду, Ареса и целую роту вооруженных люциферрумовыми клинками Сатиров. Смотритель Сатана, имевший неосторожность встретить на улице нескольких Сатиров с их неуклюжими саблями, едва не устроил публичную потасовку, пытаясь отстоять попранные авторские права на собственное изобретение. Его с немалым трудом отговорили от подобной затеи бывшие рядом Иошида и другие члены Совета.
Для находящихся в Староболотинске смотрителей гораздо больший интерес представляли не те юпитерианцы, которые на Земле уже примелькались, а те, кто появился на ней после долгого отсутствия либо вообще впервые. Таковых зоркий агент Сергей насчитал троих.
Первый прибывший небожитель был худым, белокурым, с большими голубыми глазами и немного наивным взглядом. Обликом он напоминал этакого доросшего до отрочества амурчика, который уже не мечет свои стрелы, а занимается более серьезной работой. Он был известен как Дионис – небожитель, находившийся у Юпитера на должности полководца армии Сатиров. Выходец из клана Сатиров, Дионис почитался ими наравне с Повелителем, и его появление на планете могло говорить о том, что вскоре на Землю пожалуют многочисленные юпитерианские войска.
Появившуюся вслед за Дионисом Афродиту никому из членов Совета и тем более Мефодию представлять не было нужды: все они уже имели честь лицезреть ее на предшествующих вторжению переговорах, а также на нью-йоркской Встрече Миров, переросшей затем в кровавую баню. По вине тогда еще новобранца Мефодия Афродита, носившая до этого на Земле неофициальное звание богини любви и красоты, лишилась в своем материальном воплощении обеих рук по локоть. Факт этот оказался и для смотрителей и юпитерианцев большой неожиданностью, ибо не было до сего момента прецедентов, чтобы какой-то выскочка-землянин сумел так серьезно покалечить небожителя из высшего сословия. Сегодня руки у Афродиты были в полном порядке, однако агент Сергей, вхожий в круг миротворцев на правах руководителя СОДИР, заявил, что это очень искусные протезы из неизвестного землянам материала.
Акселерату пришлось выслушать от собратьев по оружию ряд бородатых острот на тему его и Афродиты взаимоотношений на прошлогоднем мальдивском саммите, где он присматривал за любвеобильной юпитерианкой целых двое суток со всеми вытекающими последствиями. Уже давно привыкший к подобным издевкам, Мефодий игнорировал их, но все равно появление в Староболотинске Афродиты огорчило акселерата. Из всех миротворцев он меньше всего желал ей зла и поэтому пожалел, что вселенская прелестница опять появляется там, где может вляпаться в неприятности.
С опознанием третьего юпитерианского посланца у Мотылькова вышла заминка, поскольку ни под один из данных полковнику образов тот не подходил. Вместе с акселератом на очередную встречу с агентом отправился лично Гавриил, после чего, исследовав в памяти Сергея Васильевича портрет нового врага, вернулся в «контору» крайне озабоченным. Как особа, с недавних пор приближенная к Главе Совета смотрителей, Мефодий также получил в банк своей памяти профиль и фас неизвестного миротворца.
Безусловно, лицо это было другим – более молодым и имеющим множество отличий от того, с которым сравнивалось. Но ни у кого из членов Совета, и у акселерата в том числе, не возникло сомнений: на Землю ступила одна из самых загадочных фигур – новый оружейник Юпитера Сагадей, сын покойного Хозяина и Афродиты.
Смотрителям уже были известны некоторые заслуги Сагадея: создание механизма блокировки каналов телепатической связи землекопа, а также раскрытая технология выплавки люциферрума – стратегического металла, секрет которого ранее ведал только смотритель Сатана. Каждое из открытий Сагадея являлось серьезным ударом по рефлезианцам.
Появление в Староболотинске юпитерианского оружейника можно было объяснить многими причинами. Совет смотрителей остановился на наиболее вероятной: Сагадей явился за Усилителем и всеми силами постарается ко дню сошествия на Землю Юпитера раздобыть эту утраченную деталь Аннигилирующего Пламени.
Мотылькову было поручено не спускать с Сагадея глаз и сообщать в «контору» о каждом его шаге. «Шагать» Сагадей предпочитал пока осторожно, в основном занимался тем, что контролировал технические стороны предстоящего визита своего босса.
Некоторые из радикально настроенных членов Совета, в том числе Сатана, высказались за незамедлительную организацию покушения на Сагадея. Орудием убийства, а попросту говоря – камикадзе, должен был выступить агент Сергей.
Однако Гавриил отмел подобные предложения на корню.
– И что нам это даст? – не скрывая негодования, ответил на рисковое предложение соратников Глава Совета. – Убив Сагадея – это если еще покушение удастся! – мы добьемся лишь того, что юпитерианцы поймут: Пламя не восстановить. Моментально начнется поголовная очистка планеты от нас и от землекопов. Я не спорю, рано или поздно она все равно начнется, но форсировать события, многоуважаемые члены Совета, – не в интересах человечества.

Староболотинск тем временем преображался прямо на глазах. К встрече высокого гостя город готовился основательно, невзирая на финансовые затраты; к счастью, денег на благоустройство родное государство, мировое сообщество и частные спонсоры не жалели. Раньше, глядя на подобный прогресс, Мефодий не нарадовался бы, но теперь творящаяся в городе суета больше всего напоминала акселерату обряжение покойника…
Реставрировалось покрытие улиц и проспектов; незавершенные постройки достраивались; откуда-то из элитных питомников привозились и высаживались в грунт уже вполне зрелые деревья, меняя облик улиц до неузнаваемости. Самым распространенным запахом в городе стал аромат свежей краски, который перебивал даже вонь выхлопных газов в часы пик.
Массовый ремонтно-декоративный аврал не обошел стороной и неприметную с виду «контору» смотрителя Свенельда. Его торгующая оргтехникой фирма получила предписание в кратчайшие сроки устранить обнаруженные недостатки, начиная от облупленной штукатурки и заканчивая неровно подстриженной травой на газоне. Таким образом исполнители, а также на добровольной основе кое-кто из смотрителей поучаствовали в субботнике, посвященном торжественному визиту на Землю их главного врага.
Целую неделю городская дума спорила над вопросом, не стоит ли Староболотинску в спешном порядке поменять имя на какое-нибудь другое, более представительное. Предлагались четыре варианта: Мировселенск, Космобратск, Дружбонавеченск и Звездноград. В конце концов, не придя к единому мнению и наоскорбляв друг друга всласть, парламентарии все-таки оставили Староболотинску его историческое название, подаренное городу самим Ермаком Тимофеевичем (по нигде не подтвержденной легенде, покоритель Сибири намертво завяз с дружиной в здешней грязи, после чего принял нелегкое для себя решение оставить местных татар в покое и заняться их сородичами в южных регионах). Сделано это было, однако, не из патриотических соображений, а по причине нежелания тратить лишние средства на перепись сотен тысяч табличек, знаков и географических карт. А деньги, решили депутаты, они лучше пустят на более продуктивные дела, к тому же на повестку дня недавно был вынесен актуальный вопрос о повышении депутатских окладов и пенсий…
Ближе ко дню встречи, обещанному на начало сентября, похорошевший Староболотинск заполонили войска. Федералы перекрыли выезды из города, сновали по улицам, взяли под охрану стратегические объекты и демонстрировали всем староболотинцам, что никаких провокаций как со стороны рефлезианцев, так и прочих нездоровых элементов не допустят. Здесь мнение российских властей один в один совпало с мнением Гавриила: «Второй Нью-Йорк нам не нужен!»
Глава Совета смотрителей порекомендовал Мефодию, Кимберли и Мигелю меньше появляться на улицах, поскольку не так давно в отдел Мотылькова от французской бригады «Ля Плейн Омбр» пришла ориентировка на рефлезианцев, что недавно бесчинствовали в Ницце. Ориентировка сопровождалась нечеткими фотографиями акселерата, сделанными охранными камерами в офисе «Тени», и составленными со слов петербуржца Степана фотороботами сообщников рефлезианца. И хоть агент Сергей постарался сразу же запрятать компрометирующие исполнителей бумаги в дальний ящик стола, кое-кто из содировцев успел с ними ознакомиться и снять копии.
Мефодий не придал этому факту особого значения – он уже давно привык вести себя скрытно и лишний раз не светить свою чересчур популярную среди миротворцев физиономию. Однако вспомнилось, как еще после нью-йоркской заварухи Гавриил предлагал ему сделать пластическую операцию, и волей-неволей пришлось признать, что идея о смене личины была здравая.
А к середине августа староболотинской СОДИР пришлось по указке сверху проводить широкомасштабную – при поддержке военных, милиции и отчасти миротворцев – операцию «Честное имя». О целях операции можно было судить уже из названия: в преддверии великого события требовалось перестраховаться и организовать поиск в рядах добропорядочных землян прячущихся за их спинами рефлезианцев.
Шумиха поднялась такая, что на трое суток жизнь в городе оказалась практически парализованной. Все «обезьянники» участковых отделений милиции были переполнены, причем не только обычными хулиганами и бродягами, но и вполне приличными с виду гражданами, не сумевшими при проверке обелить свое честное имя. Родственникам подозреваемых, божившимся, что знают их с пеленок, содировцы не верили и подвергали проверкам уже их самих, вплоть до детей подросткового возраста.
Мотыльков вполне обоснованно решил, что за недостаточное усердие при проведении операции может опять попасть под подозрение, поэтому лютовал вовсю. И хоть Сергей Васильевич был твердо уверен, что тех, кого ищут его оперативники, в городе давно нет – сам же загодя Мефодия предупредил, – тем не менее содировцы сумели выловить двух самых настоящих рефлезианцев. Как выяснилось впоследствии, угодившие в лапы СОДИР, а затем и миротворцев исполнители из соседнего сектора по какой-то причине замешкались с эвакуацией, из-за чего в конце концов и попались.
Чувствуя, что послужил невольной причиной поимки (читай – гибели) двух исполнителей, полковник до очередной встречи со связным ходил сам не свой. Но, как ни странно, командование распекать агента Сергея не стало, а, наоборот, успокоило.
– А́ la guerre comme а́ la guerre, Сергей Васильевич, – передал ему Мефодий слова Гавриила. – Мои братья погибли не из-за вас, а по своей нерасторопности. Давайте посмотрим на вещи с другой стороны: зато теперь ваша репутация в СОДИР чиста, как хрусталь. Согласен, цена несоизмеримо высока, но что поделаешь, если она уже заплачена…
По итогам операции «Честное имя» полковник заработал благодарность и рукопожатие самого Нептуна, после которого долго отмывал руку, словно поздоровался с прокаженным. Перед лицом сослуживцев и миротворцев Мотыльков клятвенно пообещал, что не остановится на достигнутом, при этом удивляясь про себя, как ему, человеку далекому от актерского искусства, удается так умело скрывать свои настоящие чувства…
Юпитерианцы тем временем делали вид, что припрятанный где-то в окрестностях Староболотинска Усилитель их вовсе не интересует. По крайней мере, агент Сергей не узрел в поведении миротворцев ничего такого, что можно было бы отнести к поисковым мероприятиям. Небожители частенько вылетали за пределы города, но смотрителям отследить их полеты и не засветиться при этом самим было невозможно. Поэтому все надежды возлагались только на бдительность мастеров комендантского взвода, несущих возле Усилителя караул, а они пока о вражеской активности не докладывали.
Что-то вновь не срасталось в смотрительских прогнозах. Даже несмотря на подчеркнутую незаинтересованность юпитерианцев в поисках Усилителя, члены Совета были убеждены: Юпитер без него Землю не покинет, иначе на что ему вообще сдался затерянный в тайге Староболотинск?
Поскольку со дня обнаружения угрозы не производилось даже малейших попыток эвакуировать Усилитель в безопасное место, Мефодий сделал вывод – этот объект, вероятнее всего, имеет большие габариты. Впрочем, у этого имелась и положительная сторона: захватить и вывезти Усилитель незаметно у небожителей не получится.
Смотритель Гавриил ходил по «конторе» в мрачных раздумьях. Как Главе Совета, ему, конечно же, нельзя было впадать в отчаяние, но и делать вид, что все вокруг замечательно, он тоже не собирался.
– Не буду кривить душой, – сказал он за два дня до прибытия Председателя миротворческого Сената. – Грядет большая заваруха. Насколько большая? Не знаю. Наверняка меньше Антарктической битвы, но точно больше нью-йоркской. Наших сил, собранных на сегодняшний день в Староболотинске, явно недостаточно. Я послал смотрителя Иошиду за подкреплением, которое должно прибыть в ближайшие дни. Что могу сказать вам, ребята?.. Готовьтесь! Но не к смерти, а к борьбе и победе. Совсем недавно ваш товарищ, исполнитель Мефодий, – Гавриил указал на сидящего среди прочих исполнителей акселерата, – доказал, что врага можно бить, и притом успешно. Юпитерианец на Земле смертен, как и любой из нас! Все дело лишь в умении и психологическом настрое. В отличие от предыдущего Главы Совета я – сторонник свободы воли и никого не заставляю идти в бой по принуждению. Поэтому, если чувствуете неуверенность в своих силах, скажите об этом сегодня, чтобы не пришлось жалеть завтра. Клянусь, ни один из смотрителей вас за это не осудит!
Гавриил замолчал и выжидающе оглядел внимавших его словам исполнителей. Кто знает, возможно, скоро их дружный коллектив станет гораздо меньше…
Призыв Главы Совета остался без ответа. Как и следовало ожидать, ни один из исполнителей не открестился от участия в предстоящих событиях. Единодушие, не претерпевшее за тысячелетия никаких изменений.

Орденоносный город Староболотинск, население которого лишь недавно перешагнуло рубеж в миллион душ, никогда за свою многовековую историю не принимал столько гостей сразу. Аэропорт захлебывался, пропуская посланцев со всех материков; железнодорожный вокзал чем-то смахивал на фойе Генассамблеи ООН – настолько многонациональны были приезжающие в город гости. Отели и спешно переоборудованные под них достроенные, но пока не заселенные многоэтажки не пустовали даже на окраинах. Встреча высокого гостя могла сравниться по наплыву туристов разве что с Олимпиадой; журналисты, политики, бизнесмены и просто счастливчики, кто мог позволить себе поездку на мероприятие столь грандиозного масштаба, – все были здесь.
Смотрители и исполнители стали появляться на улицах гораздо чаще. Обойдя все предварительные проверки и фильтрации, теперь они могли с успехом выдавать себя за членов иностранных делегаций, благо весь свой спецкомплект для подделки документов смотритель Сатана приволок с собой. Сатана занимался подобной антизаконной деятельностью с явным недовольством, вроде как делая всем громадное одолжение. В действительности для него изготовить фальшивые паспорт или водительские права являлось вопросом «одной трубки», как говаривал Шерлок Холмс об элементарных, с его точки зрения, задачах. Поэтому за полчаса Сатана мог одарить поддельными документами целый взвод исполнителей.
В ночь накануне встречи Председателя Мефодий не удержался и выбрался вместе с Кимберли прогуляться по городу.
Со всех сторон гремела музыка, и атмосфера всеобщего – практически вселенского! – праздника наполняла некогда тихие бульвары, улочки и скверики. Еще два месяца назад в это время суток Староболотинск погружался в сон. Сегодня он напоминал Нью-Йорк – город, который якобы вообще никогда не спит. А многообразие национальностей на улицах – улыбчивые японцы с фотоаппаратами, индусы в высоких тюрбанах, холеные европейцы, беспардонные американцы и многие-многие другие – лишь усиливало сходство Староболотинска с крупнейшим американским мегаполисом.
– Просто идиллия! – оглядев окружающую их праздничную беззаботность, проговорил Мефодий. – Ни ссор, ни межнациональных распрей. Гордимся, веселимся! И хоть бы один задумался, а почему, собственно говоря, дорогой гость предпочитает глухомань развитой цивилизации.
– Негоже презренным шудрам судить о божественной воле брахманов, – ответила Кимберли. Очевидно, на подобное сравнение ее навел прошедший мимо индус. – Я слышала в новостях, что кое-кто уже называет Староболотинск не иначе как потерянным Эдемом, на который якобы указал выбор представителей высшего разума.
– Сегодня здесь и впрямь Эдем, – глядя на мерцающее всеми цветами радуги великолепие, заметил Мефодий. – Вон на том месте, к примеру, раньше всегда коллектор прорывало и улица постоянно была перекопана. Десятилетиями не могли ничего сделать. А тут глянь-ка: полмесяца – и вместо траншеи клумба с цветами!
– А разве это плохо?
– Нет, конечно, – согласился Мефодий, однако уточнил: – Но одно дело – просто клумба, а другое – клумба в качестве маскировки. Это мы с тобой знаем, что под ней скрывается, а, скажем, вон тот немец наступит на клумбу и провалится под землю, аккурат где в зарытой траншее осадка грунта случилась.
– Так чего ты стоишь? Давай предупредим его! – всполошилась Ким. Мефодий упомянул о туристе-немце столь траурным тоном, словно тот был обречен сгинуть в провале, хотя в действительности на коварную клумбу даже не смотрел.
– Боюсь, бесполезно, – вздохнул Мефодий. – Во-первых, пьян, а во-вторых, наверняка сочтет за шутку – у них на родине если табличка не стоит, значит, и бояться нечего.
Ни Мефодий, ни Кимберли, ни Мигель на торжественную встречу не пошли, хотя в исполнительскую разведгруппу их приглашали и взглянуть на главного врага воочию тоже очень хотелось.
– Что я там не видел? – как бы отвечая за всех участников прошлогоднего нью-йоркского «комитета по встрече миротворцев», проворчал Мигель. – Только ноги оттопчут да пуговицы поотрывают…
Впрочем, Гавриил не настаивал, поскольку сам предпочел остаться в стенах «конторы» и довериться информации, получаемой из телевизора.
Встречать миротворцев было удобно хотя бы потому, что не приходилось терпеть продуваемые насквозь посадочные полосы аэродромов и заботиться о транспортных издержках, «зеленых коридорах» и почетных эскортах. Братья по разуму совершенно не зависели от таких мелочей, взваливая проблемы собственного передвижения на свои же плечи.
Странно было только, что места для приземления они последнее время выбирали уж больно экзотические.
Президент России и Генеральный секретарь ООН взобрались на трибуну, которая была специально по такому случаю возведена на центральной площади Староболотинска. Следом за ними туда же поднялись их приближенные, мэр города, также со скромной свитой, дети с цветами и кое-кто из ранее прибывших юпитерианцев. Кольцо оцепления – солдаты вперемешку с Сатирами – ограждало трибуну от собравшейся на площади толпы.
Как только встречающие заняли отведенные им места, вместе с небольшой группой телохранителей пожаловал и дорогой гость, словно до этого он незримо парил над головами землян и поджидал, когда те прекратят суету и настроятся на торжественный лад.
Материальная оболочка Юпитера на все сто соответствовала его статусу Повелителя. И пусть сам Председатель был не крупнее своего ближайшего сподвижника Нептуна, исходящая от него властность ощущалась где-то на уровне животных инстинктов. Причем властность эта была вполне естественной – когда держишь в подчинении половину Вселенной, выглядеть невысокомерно попросту невозможно.
Юпитер со свитой описал над площадью круг почета, сорвал бурные овации и плавно приземлился прямо на трибуну. Серебряный обруч на его голове, что был на два пальца толще обручей остальных высших юпитерианцев, сверкнул огромным, с абрикос, рубином, словно отсалютовал на приветствие землян.
Все присутствующие на трибуне миротворцы склонили головы в почтительном поклоне. Генсек ООН, Президент и мэр слегка замешкались: следует ли поступать таким же образом или все-таки ограничиться простым рукопожатием? Но раз подобного нюанса этикета никто с ними не оговаривал, земляне по общему согласию сначала вежливо кивнули, а затем по очереди протянули Повелителю руки, которые тот с подчеркнутым уважением пожал.
Восторг толпы сотрясал центральную площадь Староболотинска несколько минут кряду, символизируя, что дружественные отношения между землянами и миротворцами отныне перешли на новый этап развития.
Правда, продлился этот этап от силы час.

Мобильный телефон на столе перед Гавриилом настойчиво заверещал, оторвав Главу Совета от телевизора, где шла прямая трансляция приветственных речей, коими щедро одаривали друг друга представители обеих сторон. Голос в трубке был настолько громким и встревоженным, что Мефодий расслышал его, даже не напрягая слух. Принадлежал голос одному из стерегущих Усилитель «комендантов».
– Их здесь сотни!.. Слышите меня, смотритель Гавриил?! – взволнованно кричал «комендант». – Сотни! И они повсюду!
– Спокойно, исполнитель! – приказал Гавриил, приподнимаясь со стула, – волнение передалось и ему. – Доложи как следует, кого вы засекли? СОДИР? Военные?
– Сатиры!.. Сатиры, смотритель Гавриил, и их здесь сотни!.. Они уже растерзали двоих из нас! Нам с ними не справиться! Что прикажете делать?!
Гавриил оторвался от телефона и обвел напряженным взглядом сидящих в кабинете Мефодия, Кимберли и Мигеля. Было похоже на то, что Глава Совета смотрителей ищет совета, но безуспешно.
– Всем патрульным группам: немедленно отходите! – наконец принял решение смотритель, но в голосе его не ощущалось былой твердости.
Ответа он не дождался. В трубке что-то заскрежетало, захрустело, и перед тем, как пропала связь, маленький телефонный динамик издал пронзительный, напоминающий визг циркулярной пилы звук. Боевой клич Сатиров смог повергнуть в ужас кого угодно даже посредством телефонной связи.
Все смотрители и исполнители, кто не присутствовал на центральной площади города, через минуту уже находились в комнате для конференций.
– Лететь нельзя! – отверг предложение одного из смотрителей Гавриил. – В воздухе полно боевых вертолетов и авиации. Нам не дадут покинуть пределов города. Придется двигаться по земле!
– Но все проспекты и главные улицы перекрыты войсками! – возразил Свенельд. – Кругом пробки, и на точку отсчета мы попадем в лучшем случае к вечеру!
– Что с подкреплением за чертой города? – спросил Глава Совета.
– Смотритель Иошида еще не вернулся, – ответил ему смотритель Матуа – смуглый куратор полинезийского сектора. – Звонил утром и сказал, что группа из полусотни исполнителей под видом стройбригады прибудет на окраину лишь послезавтра к ночи.
– Проклятье! – бросил в сердцах Гавриил, но тут же взял себя в руки, не желая усугублять и без того нервозную обстановку. – Они отвлекли наше внимание этой встречей, а сами совершили обходной маневр и блокировали точку!
– Как, вы говорите, доложила охрана? – уточнил у Главы Совета Свенельд. – Сотни Сатиров?
– Да, они так и сказали: «Сотни!»
– Но откуда их здесь сотни? Еще вчера их в городе было не более восьмидесяти, включая консультантов СОДИР! И все они, по данным разведгруппы, сегодня на площади!
Никто не смог дать этому разумного объяснения.
– Исполнитель Мефодий! – обратился Гавриил к акселерату. – Вот тебе карта маршрута…
Перед глазами Мефодия, будто видеозапись при ускоренной перемотке, пробежал весь путь к месту сокрытия Усилителя, спрятанного на самом деле не так уж далеко от города: северо-западная окраина, лесной массив, известный староболотинцам как непривлекательный для пикников заболоченный участок. Сырость, тяжелый, пропитанный запахами гниения воздух и стаи мелкого гнуса, способные за час обескровить даже слона.
– В гараже я видел мотоцикл, хватай его и дуй к точке отсчета! Меня не волнует как – хоть подворотнями, хоть под землей, – но только через полтора часа я должен получить подробнейший доклад обо всем, что там творится! А мы с вами все же рискнем прорваться туда на автобусе…
Получив приказ, Мефодий подскочил с места и кинулся к выходу, надеясь, что рекомендованный транспорт исправен и не заартачится в самый ответственный момент. Единственное, что он успел сделать, прежде чем покинуть помещение, – на короткий миг прикоснуться к руке Кимберли; нормальное прощание отняло бы сейчас драгоценные секунды…

Ни Мефодий, несущийся окольными путями к точке отсчета на дребезжащем, как консервная банка, мотоцикле, ни отправившиеся вслед за ним на автобусе остальные смотрители и исполнители не увидели кульминации встречи Председателя миротворческого Сената. И пусть все случившееся на центральной площади не стало для исполнителей и смотрителей откровением, тем не менее момент они пропустили переломный, исторический, который имел право называться настоящим моментом истины.
Торжества на площади продолжались, одна приветственная речь сменяла другую. Староболотинцы, не избалованные подобными широкомасштабными акциями, реагировали на каждое выступление искренним восторгом. Гости города дружно им в этом помогали.
Председатель, чей неотразимый шарм подлинного лидера магически воздействовал на землян, светился дружелюбием и рисовал Объединенному Человечеству такие жизнерадостные перспективы, которые раньше боялись описывать самые оптимистичные из утопистов. Правдивость его слов подкрепляла лучезарная улыбка стоявшей позади красавицы-миротворицы, чьи руки, отрубленные кровожадным рефлезианцем, вновь отросли, как…
«Как головы Лернейской гидры!» – подумал Мефодий, когда месяц назад снова увидел Афродиту.
Во время выступления Генсека ООН откуда-то с северо-запада появился один из высших миротворцев и, стрелой прочертив небо над площадью, приземлился на трибуне. Подойдя вплотную к Председателю, миротворец учтиво склонил голову, после чего поднял взгляд и молча кивнул. Председатель окинул взглядом площадь, а затем развернулся и грубо отстранил Генсека от микрофона. Ошарашенный Генсек попятился назад и от неожиданности уронил с носа очки.
– Достаточно! – загрохотал на всю площадь Председатель раскатистым голосом, для которого электронное усиление не требовалось. – Вы правы, господин Генеральный секретарь, настал действительно великий день. Но только не для вас, а для нас! Для вас же, жалкие творения пусть гениального, но все равно неудачника, пришла пора уходить вслед за вашим творцом, ибо он только что прекратил оберегать ваше никчемное существование! Прекратил окончательно и бесповоротно!..
Народ на площади недоуменно переглядывался, не понимая, о чем идет речь. Реакция Президента России, мэра и их свит ничем не отличалась от реакции простых граждан и гостей Староболотинска. Генсек и вовсе замер с распахнутым ртом, как манекен стажера-зубопротезиста. Поднять свои упавшие очки он даже не пытался, поскольку только что в смятении наступил на них ногой.
– Очень скоро ваша планета станет еще прекрасней, потому что ничего лишнего на ней больше не будет! Только разная безмозглая мелочь да зеленые просторы!.. – Председатель мечтательно обвел взглядом горизонт. – Она мне нравится, и я забираю ее по праву Повелителя. Ваше время кончилось! Вы созданы из грязи, в нее и возвращаетесь!
После этих слов самый главный и долгожданный миротворец ухватил Генсека ООН за шею и, будто помидор с куста, сорвал ему голову с плеч.
Говорят, что от любви до ненависти всего один шаг. Путь от показной любви до свирепой ненависти к землянам для юпитерианцев оказался еще короче.
За считаные секунды праздничная центральная площадь Староболотинска превратилась в подобие бушующего океана. Ужас объял толпу, когда на глазах у всех Председатель миротворческого Сената голыми руками растерзал Генсека ООН и нескольких его приближенных. Очаровательная помощница Председателя со злобной ухмылкой ухватила староболотинского мэра и шутя сломала ему позвоночник о перила трибуны, после чего ногтями разорвала горло еще двум попавшимся ей на пути чиновникам. Ее окровавленные пальцы потянулись было к Президенту, однако тот, сброшенный с трибуны бдительными телохранителями, уже летел вниз, прямиком в объятия другой группы охраны.
В это время стоявшие в оцеплении вперемежку с солдатами и омоновцами Сатиры схватились за сабли и ринулись кромсать тех землян, кто держал в руках оружие, а также тех, кто просто попадался им на дороге. Кровавые брызги и струи ударили во все стороны, будто на площади внезапно заработал целый каскад красных фонтанов.
Неподвластный здравому смыслу инстинкт самосохранения бросил первые ряды толпы на стоящие позади. От трибуны – там, где сейчас происходила массовая резня, – словно круги по воде одна за другой по толпе пошли волны. Завидев в панике бегущих навстречу сограждан, никто не спрашивал, в чем дело, а просто разворачивался и тоже бросался наутек. Самые нерасторопные падали на асфальт, и их счастье, если они успевали подняться. Черный лимузин прокладывал себе дорогу прямо по людскому морю – секретная служба Президента вывозила главу государства в безопасное место.
Послышались выстрелы – блюстители порядка оправились от шока и теперь пытались вступить в запоздалую и безуспешную схватку с кровожадными убийцами.
То же самое предприняла и скрывавшаяся до этого в толпе группа рефлезианцев. Восемь исполнителей извлекли слэйеры и ринулись против бегущей толпы туда, где скинувшие овечьи шкуры юпитерианцы открыто расправлялись с беззащитными землекопами. Раздался сабельный звон, местами даже полыхнули вспышки сгорающих тел Сатиров. Но что могли предпринять восемь исполнителей против восьмидесяти Сатиров и нескольких высших юпитерианцев с самим Повелителем во главе?
Толпа схлынула, оставив на площади десятки раздавленных и раненых, и заполонила собой близлежащие улицы. Сквозь толпу к очагу беспорядков пробирались оцепившие площадь военные и милиция. Над головами оглушительно засвистели вертолеты, получившие приказ осмотреть сверху место разыгравшейся драмы и внести окончательную ясность в противоречивые доклады наземных служб.
Но четкой картины событий землянину суждено было дожидаться еще несколько долгих часов…

Оставшийся в офисе в качестве координатора несущих службу в городе оперативников полковник Мотыльков подскочил и едва не перевернул рабочий стол, когда увидел по телевизору, как голова Генсека ООН отделяется от тела и улетает за трибуну. С недавних пор Сергей Васильевич доподлинно знал, кто Человечеству друг, а кто враг, знал, что ничего хорошего от миротворцев ожидать не приходится, но он представить себе не мог, что все обернется именно таким образом.
Тут же начали поступать сбивчивые доклады от присутствующих на площади оперативников. Доклады эти вкупе с дергающимся на телеэкране изображением, которое фиксировал забрызганный кровью объектив камеры, не давали полковнику ровным счетом ничего и еще больше запутывали.
– Всем оставаться на своих местах! – распорядился Мотыльков. – При возникновении угрозы разрешаю стрелять на поражение в любого – хоть землянина, хоть миротворца! Немедленно выезжаю!
Захватив с собой двух оперативников с автоматами, полковник уселся с ними в служебную «Волгу» и, включив сирену с маяками, помчался к центру города.
Бегущие в панике люди стали попадаться содировцам еще на подъезде к центральной площади. Оставалось проехать всего ничего, но вести машину без опасения задавить кого-нибудь из горожан или, того хуже, иностранных гостей было уже невозможно. Мотыльков приказал бойцам спешиться, после чего пристегнул к нагрудному карману пиджака дубликат служебного удостоверения, извлек из кобуры тяжелый «стечкин» и последовал за ними.
Ощетинившиеся автоматами федералы представителей СОДИР узнавали и пропускали без вопросов. По пути к группе Мотылькова присоединились еще двое его людей, которые прямо на бегу рассказали полковнику о том, что «эти долбаные миротворцы» ни с того ни с сего взбесились и начали без разбора убивать всех, кто попадался им под руку.
– Что с Президентом? – поинтересовался полковник.
– Кажется, сбежал, – ответил взъерошенный оперативник. – Возле площади меня едва не сбил его лимузин – не думаю, что его телохранители дернули из пекла без батьки…
– Мать его!.. Вы только поглядите, товарищ полковник! – изумленно воскликнул другой оперативник и указал стволом автомата вперед.
В небе над площадью кружили фигуры миротворцев и, судя по раздававшимся оттуда глухим ударам, шарахали по кому-то внизу своим оружием. Звон стекол и лязг вырываемых из земли фонарных столбов не прекращался ни на минуту.
Оглушительный рокот сотряс воздух, и над проспектом в направлении площади проследовало три вертолета. Им навстречу тут же устремился кто-то из миротворцев, а затем, явно превосходя неповоротливые «вертушки» в маневренности, залетел сверху и пристроился аккурат над их винтами.
Со стороны миротворца не последовало ни удара, ни вообще какой-либо видимой атаки. Просто свист вертолетных двигателей вдруг разом смолк, и все три винтокрылые машины, потеряв управление, рухнули вниз.
– Берегись! – крикнул полковник оперативникам и, увидев, что один из вертолетов падает прямиком на их головы, кинулся в арку ближайшего дома.
Вертолет, который без рабочего винта представлял собой лишь груду дюралюминия и пластика, грохнулся неподалеку от содировцев. Топливный бак вертолета лопнул, и на проспект хлынул керосин, тут же воспламенившийся от высеченной винтом искры.
«Наверное, электромагнитными импульсами бьют, – мимоходом подумал спрятавшийся под аркой Мотыльков. Оперативники его также успели своевременно покинуть улицу. – Помнится, я уже видел подобное, когда Гавриил однажды вывел из строя аккумуляторы милицейских автомобилей…»
Переждав минуту в укрытии, содировцы выбежали на проспект и ужаснулись увиденному. Новенькое здание налоговой инспекции, выстроенное в псевдоготическом стиле, горело, а из его проломленной крыши торчал погнутый вертолетный хвост. Третий вертолет врезался в стеклянную стену городского банка и только чудом не воспламенился. Он лежал сейчас на тротуаре, усыпанный битым стеклом. Граждане, кто еще не успел скрыться из зоны боевых действий, с криками разбегались кто куда, но в основном в противоположном от площади направлении.
Мотыльков ожидал нападения с воздуха, но столкнулся с противником на земле. Сначала мимо них окровавленные омоновцы проволокли своего собрата, у которого была оторвана рука, а из короткого обрубка ручьями хлестала кровь. Следом за удирающими омоновцами гигантскими скачками летел миротворец и размахивал уродливой саблей.
О том, что миротворцы уже приписали к своему статусу приставку «экс», полковник догадался и без дополнительных пояснений. Комбинезон на настигающем омоновцев инопланетном маньяке был заляпан человеческой кровью, с сабли его также разлетались кровавые брызги, а позади него его узколобые собратья добивали сейчас усеивающих площадь раненых. Добивали хладнокровно всех, кто подавал признаки жизни.
– Огонь! – скомандовал Мотыльков и, вскинув «стечкин», первый нажал на спусковой крючок.
Отвлеченный от погони, Сатир оставил омоновцев в покое и переключился на новую цель, начав прыжками приближаться к содировцам. Мотыльков отчетливо видел, как в Сатира попало сразу несколько пуль, однако никакого ущерба юпитерианцу они не причинили.
Спасшиеся от вертолетного винта содировцы угодили под другой, не менее беспощадный. Два идущих во главе группы оперативника были разрублены мгновенно, а части их тел далеко разлетелись по асфальту.
Стоящий на пути Сатира Мотыльков отпрыгнул в сторону, перекатился через капот подвернувшегося автомобиля и практически в упор всадил половину обоймы юпитерианцу в спину. Сатир даже не дернулся, будто полковник не стрелял в него, а плевался горохом. Словно не замечая Мотылькова, небожитель накинулся на шедших позади него содировцев.
Свирепую машину убийства не остановила и двойная автоматная очередь.
Очевидно, причина неуязвимости Сатира была заключена в его комбинезоне. Стараясь не поддаваться панике, пока его люди гибли прямо у него на глазах, полковник сосредоточился на голове юпитерианца и, зажав тяжелый «стечкин» в обеих руках, методично выпустил остаток обоймы, целясь Сатиру прямо в глаза.
Сатир, только что кромсавший подчиненных Мотылькова на мелкие части, уже находился в другом месте, умудряясь уворачиваться от пуль гораздо быстрее, чем палец полковника нажимал на спуск. Все пули впились в стену здания позади, и ни одна из них не достигла цели.
«Не повезло… – обреченно подумал Сергей Васильевич, глядя, как Сатир, вращая саблей, стряхивает с нее кровавые брызги. – Не повезло…»
Внезапно юпитерианец остановился и замер, словно почуял в полковнике серьезного противника, хотя на самом деле мог бы шутя и не один раз располосовать Мотылькова на куски. Полковник попятился, продолжая удерживать небожителя на прицеле, однако непонятно зачем – последний патрон он только что выпустил, а запасная обойма лежала в кармане пиджака.
Сатир вел себя совершенно непонятно: то ли провоцировал Мотылькова на нападение, то ли вдруг по странной причине одумался и не желал больше пролития человеческой крови. Впрочем, случись сейчас второе, вряд ли миротворцу удалось бы вновь стать землянину другом.
Как выяснилось, насторожил Сатира вовсе не пистолет, а орудие более грозное, владелец которого стремительно приближался к ним со стороны центральной площади. Над головой полковника промелькнула большая и легкая тень, и между ним и кровожадной тварью приземлился один из уцелевших исполнителей, группа которых пала смертью храбрых в неравной схватке возле трибуны. Исполнитель без колебаний бросился на врага. Слэйеры его заработали в таком же стремительном темпе, в каком вращал своей уродливой саблей небожитель.
Эти противники уже могли биться друг с другом на равных.
Сатир заплатил за кровь подчиненных Сергея Васильевича головой. Исполнитель, владевший слэйером на порядок лучше юпитерианца, затратил на этот скоротечный поединок не больше десяти секунд.
– Следуйте за мной, агент! – приказал исполнитель после того, как отсеченная голова небожителя укатилась под брошенный у тротуара автомобиль. Только теперь Мотыльков узнал исполнителя – именно его полковник разыскивал тогда у агента Пелагеи; Матвей – так его звали.
Матвей спрятал слэйеры и побежал по улице в противоположном от места кровавой бойни направлении. Стараясь не отставать, Мотыльков бросился за ним. Он до сих пор не верил, что остался жив.
– Вы были готовы к этому? – спросил полковник, перезаряжая пистолет.
– Мы были всегда к этому готовы, – отозвался Матвей, не оборачиваясь. – Только вот они плевать хотели на нашу готовность!
– Что мне делать дальше?
– Продолжайте выполнять свои обязанности землекопа и агента. Как потребуетесь, мы вас найдем!..
Центр города начали заволакивать клубы черного дыма. То и дело слышались выстрелы. Гравиудары юпитерианцев не прекращались, сопровождаемые треском, звоном, а порой и взрывами, когда под удар попадали автомобили. По улицам носились обезумевшие толпы горожан и приезжих, слабо соображающих, что происходит вокруг, однако знающих четко – лучше держаться отсюда подальше, а желательно вообще покинуть Староболотинск. Тот факт, что юпитерианцы не трогали мирное население, говорил не об их благородстве, а о том, что небожителям пока хватает забот с военными и милицией.
Мечущиеся по улицам автомобили не соблюдали абсолютно никаких правил движения: сталкивались, сбивали людей, разносили витрины магазинов, сворачивали столбы и светофоры. Наиболее любопытные горожане выходили из подъездов и на балконы, выглядывали из окон и вздрагивали, когда автоматные очереди или гравиудары раздавались неподалеку. Сирены муниципальных служб завывали по всему городу.
Матвей довел Мотылькова до его «Волги», к счастью, уцелевшей, затем их пути разошлись. Сергей Васильевич первым делом попытался связаться со штабом, но мобильный телефон, которые выдали недавно каждому содировцу, не работал: очевидно, тоже угодил под сбивший вертолеты электромагнитный импульс. Мотыльков выругался, проехал немного по улице и вышел возле телефонной будки, но сначала позвонил не в штаб, а жене – предупредил, чтобы Зинаида сидела дома и никуда не высовывалась.
В штабе полковника давно обыскались, потребовали немедленно собрать всех дееспособных людей и выдвигаться на общее оперативное совещание силовых структур, уже идущее в здании областного ОВД. Голос говорившего с полковником командующего местным отделением ФСБ генерал-лейтенанта Земляникина едва заметно дрожал. Можно было догадаться, какая неуверенность царит сейчас в стенах штаба.
На сбор разбросанных по городу оперативников ушел практически весь день, в ходе которого Мотыльков снова чуть было не встретился нос к носу с бешеным Сатиром, разбил себе лоб, столкнувшись на своей «Волге» с очумелым лихачом, и едва не лишился самого автомобиля, когда его вознамерилась отобрать банда каких-то пьяных отморозков. И только демонстрация табельного оружия не позволила полковнику уронить достоинство и переквалифицироваться в пешехода.
Староболотинск медленно сходил с ума, а Мотыльков, словно выпущенный из клетки зверь, начинал утрачивать все нажитые за год сидячего образа жизни кабинетные привычки. Полковник опять превращался в пропахшего порохом вояку, чья голова оценивалась когда-то ваххабитами в двадцать тысяч американских долларов.
Собранные с миру по нитке содировцы в количестве двадцати человек прибыли в областное ОВД последними. Цивильный костюм полковник оставил в офисе, там же переоделся в свой успевший изрядно пропахнуть нафталином камуфляж. На каждом плече полковника висело по автомату, карманы разгрузочного жилета, напяленного поверх тяжелого армейского броника, оттягивали ручные гранаты и запасные магазины, а на поясе была пристегнута кобура с верным «стечкиным». Все его подчиненные были экипированы соответствующим образом и, подобно полноценному боевому подразделению, имели в своих рядах радиста, снайпера, пулеметчика и гранатометчика. Иначе в зоне военных действий было нельзя.
В здании ОВД оказалось на удивление тихо и пустынно. Свет во всем городе погас два часа назад, и кто являлся тому виной, люди или юпитерианцы, Мотыльков не знал. Как и все стратегические объекты, здание ОВД было оборудовано системой резервного электропитания, но сейчас по неизвестной причине она не функционировала. Приказав бойцам следовать за ним, полковник вошел в здание с очень дурными предчувствиями.
Увиденное внутри едва не вывернуло Мотылькова наизнанку, но, к чести командира, он сдержал рвотные позывы, хотя многих из его группы, среди которых также имелись опытные вояки, прополоскало прямо на месте.
Видимо, совместное совещание было в самом разгаре, когда силовиков атаковали. Не имея правдивой картины творящегося в городе и вследствие этого надежного охранения, вся командная верхушка – как местные шишки, так и прибывшие из Москвы – была застигнута врасплох прямо в зале заседаний. Определить, кто есть кто среди погибших, можно было только по одежде: облаченные в лохмотья гражданских костюмов части тел являлись при жизни фээсбэшниками, обрывки серых мундиров на четвертованных телах выдавали порубленных на куски милицейских чинов, а защитная униформа указывала на павший здесь же армейский генералитет. Расчлененные словно на скотобойне тела были изуродованы и разбросаны так, как не сумел бы этого сделать даже угодивший в комнату осколочный фугас. Полузапекшаяся кровь липла к ботинкам Мотылькова и покрывала паркет из мореного дуба огромными красно-бурыми лужами.
По всей видимости, юпитерианцев в здании не было уже давно. Бойцы Мотылькова – те, что после увиденного чувствовали себя более или менее нормально, – обежали кабинеты, но ни единой живой души не обнаружили.
Полковник собрался было отдать приказ к отходу – кто знает, вдруг миротворцы еще вернутся, – но его заместитель подполковник Ерыгин, что обследовал верхние этажи, срочно позвал его на крышу.
Увиденное Мотыльковым зрелище завораживало. Завораживало жутко, как кошмарный сон, от которого невозможно ни убежать, ни проснуться.
Небо на северо-западе горело желтым огнем и двигалось, словно мерно текущие воды огромной реки. Настроив бинокль, Мотыльков разглядел, что таинственная светящаяся туча состоит из сотен, если даже не тысяч, дискообразных объектов. Они кружили над строго определенным участком тайги. Еще год назад от такого зрелища полковник лишился бы дара речи, но сегодня небесная орда НЛО повергла Сергея Васильевича в лютую молчаливую ярость. Маневры врага напоминали перегруппировку сил перед атакой, только сопоставлять мощь атакуемых землян и атакующих юпитерианцев было равносильно сравнению легкого пограничного катера с эскадренным авианосцем.
– Пригрели на груди гадюку! – прорычал Мотыльков, опуская бинокль. – Ну что ж, парни: нас призвали в СОДИР бороться с инопланетной угрозой – значит, будем бороться. Короче, а ля гер ком а ля гер, как говорят мои друзья-французы…

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
В ГРАНИЦАХ ЧЕРНОЙ РАМЫ

Вы бесстрашны, как хищные звери,
Грозен лязг ваших битв и побед,
Но ведь все ж у вас нет артиллерии?
Но ведь все ж у вас пороху нет?
С. Есенин «Пугачев»

Мысли о времени, его природе, течении и прочих особенностях посещали Мефодия и раньше, но в основном это были ни к чему не ведущие досужие умозаключения. Просвещение, пройденное Мефодием почти полтора года назад, разгадок этой великой тайны тоже не дало: при создании Человечества Хозяин посчитал нецелесообразным рассекречивать сущность времени даже высшим человеческим вариантам. Хотя вполне вероятно, что он и сам этого не знал.
Сегодня у Мефодия времени на размышления о времени было более чем достаточно, и путем долгих раздумий он пришел к выводу, что времени в общепринятом понимании не существует вовсе. Нет ни прошлого, ни будущего. А есть лишь некое «вечное настоящее», в котором движется все материальное и нематериальное, живое и неживое; все, что заполняет собой Вселенную. Мало того, акселерат даже допускал, что Вселенная и «вечное настоящее» – это одно и то же.
Перемещения в пространстве, контакты с другими движущимися объектами, изменение траекторий движения после этих контактов – то есть так называемые «последствия событий», – новые контакты, новые последствия, новые траектории движений… Естественно, что для движущегося предмета будут двигаться все предметы и даже атмосфера, окружающая его. Двигаться, видоизменяться, рождаться и умирать… И кажется с позиций двигающегося, что «вечное настоящее» вокруг него тоже двигается, живет и постепенно развивается из прошлого в будущее, создавая иллюзию движения времени и превращая его, по сути, в физическую величину: двигается, значит, существует…
Человек судит о «вечном настоящем» – о Вселенной, – глядя лишь на «далеко не вечное» – то, что ее заполняет. Для того же, чтобы узнать, двигается ли это «вечное настоящее» на самом деле или нет, недостаточно находиться у него внутри, следует взглянуть на него со стороны. А чтобы взглянуть на Вселенную со стороны… Ну что ж, для этого требуется сущая малость: покинуть этот лишенный окон «транспорт» и понаблюдать за тем, как он едет, с «обочины».
В данный момент Мефодий пребывал на «обочине» – пусть не столь отдаленной, как граница Вселенной, но именно на «обочине». Так что воспоминания о прошлом и философские мысли о «вечном настоящем» – единственное, что мог себе позволить в своем нынешнем положении некогда грозный акселерат.
Полное обездвиживание… Паралич практически всех мускульных групп… Невозможно не то что моргать, но просто двигать глазными яблоками. Работают только легкие и сердце, и то лишь потому, что им милостиво позволили работать. До поры до времени.
Времени, которого не существует…
Времени действительно теперь как бы не существовало. Часов в поле зрения акселерата не наблюдалось, позывов ко сну он не ощущал, в пище, воде и прочих атрибутах нормальной жизнедеятельности не нуждался. Просто парил в невесомости, с головой погруженный в полупрозрачную желтую жидкость, точнее – питательный раствор.
То, чего Мефодию было суждено избежать в Ницце, настигло его здесь – в родном Староболотинске. Жуткий аквариум, подобный тому, какой он разбил в офисе «Сумрачной Тени», был уготован акселерату, словно плаха – провозгласившему себя царем Емельяну Пугачеву.
Воспоминания о моменте пленения были отрывочны. Последнее, что более или менее четко отложилось в голове исполнителя, – приказ Гавриила о проведении экстренной разведки и последовавшая гонка на стареньком мотоцикле по задворкам, проселкам, а то и вовсе полному бездорожью.
Дальше – только неясные фрагменты.
Коварный гравиудар в спину откуда-то сверху… Долгое, будто при замедленной съемке, падение… Еще гравиудар, еще и еще… Выпрыгивающие навстречу, кажется, прямо из воздуха Сатиры с обнаженными саблями… Целые орды Сатиров, заполонившие собой округу… Жалкая попытка акселерата оказать сопротивление… Занесенный над головой лес юпитерианских клинков… Ожидание дикой боли…
Ожидание боли такое продолжительное, что Мефодию уже начинает мерещиться, будто боль давно наступила, а он в возбуждении ее не почувствовал. Однако лес клинков расступается, образуя широкую просеку… Хочется броситься в эту просеку, но не получается, к тому же длинные, как ножки королевского краба, пальцы Сатира проникают в рот и накрепко фиксируют челюсти акселерата в раскрытом положении, наверняка из опасения, как бы пленник не откусил себе язык.
Эх, а ведь он действительно имел шанс покончить со всеми дальнейшими неприятностями и опоздал всего на несколько секунд!..
Затем все словно сквозь пелену…
Знакомое лицо, при виде которого испытываешь двойственное ощущение – хочется покорно склонить голову и в то же время выпустить слэйеры и обрушить их на юпитерианца безо всякой жалости… Сагадей – младший сын Хозяина, лишь отдаленно похожий на него, однако этой похожести вполне хватает, чтобы смутить даже акселерата.
– Просто не верится! – восклицает Сагадей, приподнимая голову пленника за волосы и буравя его пронзительным взглядом. – Первый пойманный за сегодня живой исполнитель, и такая удача!
Мефодий силится что-то сказать, но ручища Сатира обвилась вокруг его горла и не позволяет издать ни звука.
– Было бы опрометчиво уничтожать такой ценный материал, – говорит Сагадей, в то время как Сатиры стаскивают с акселерата его слэйероносную куртку-кольчугу. – А мама-то как обрадуется!
После все пропало, будто кто-то выключил свет, а когда он снова появился, перед неподвижными глазами исполнителя была вот эта стена, кажущаяся сквозь желтую муть питательного раствора светло-зеленой. Будучи художником, а следовательно, человеком, разбирающимся в смешивании красок, Мефодий отметил, что подлинный цвет стены – голубой, но никаких выводов из данного факта сделать было невозможно. Других имеющихся в поле зрения объектов попросту не было.
Акселерат знал, что спасать его никто не придет, а если и придет, то что с того? Слова лаборанта, обслуживавшего подобные «аквариумы» в Ницце, звенели в ушах: «Состояние организма необратимо, нервная система подверглась разрушительному воздействию…» Мертвую ткань не восстановит ни один смотритель, даже такой умник, как Сатана. Уж лучше было бы потерять руку или ногу – даже обе руки или обе ноги, – чем вот так лишиться всего тела целиком. А что до функционирующего мозга, то не такой уж он у акселерата и особый, чтобы представлять собой какую-нибудь ценность без тела.
Созерцание однотонной стены и при этом невозможность отвести взгляд или хотя бы заснуть угнетали неимоверно. Чувство времени, развитое в каждом исполнителе, не действовало, поскольку зависело от внешних признаков – положения солнца и прочих природных явлений. Волей-неволей пришла на ум теория о ложности самого понятия «время», теория, переросшая затем в стойкое убеждение. Вот только отстаивать данное убеждение приходилось лишь перед самим собой – единственным собеседником, с которым теперь можно было говорить и спорить бесконечно.
Первоначальное отчаяние довольно скоро сменилось тупой прострацией, пребывать в которой было куда легче, чем тосковать о потерянных навеки близких людях и привычных вещах.
Мефодий старался утешиться древним самурайским принципом, гласившим, что следует уже при жизни считать себя мертвым и тогда само понятие «страх смерти» потеряет всякий смысл. Представить себя покойником оказалось гораздо проще, чем ожидалось, так как пребывание в «аквариуме» считать настоящей жизнью было уже нельзя. Усилием воли акселерат перестал вспоминать о родных и близких, а зациклился на нейтральных раздумьях о вечном. В идеале следовало бы вообще ни о чем не думать, но так не получалось.
Мефодию захотелось объять разумом Вселенную, заглянуть во все ее уголки, познать ее свойства, покопаться в секретах, ибо кто ведает, удастся ли это после окончательной смерти? Суждено ли будет растворившейся в вечности душе обратить внимание на эти грандиозные материи? И будут ли они тогда смотреться столь грандиозно?
Полет мыслей акселерата немного походил на сон, но не был таковым, потому что представшая в мыслях исполнителя Вселенная все равно имела светло-зеленый оттенок стены, маячившей перед его незакрывающимися глазами. Стена и Вселенная: две несоизмеримые по масштабу вещи, однако малое в данном случае весьма ощутимо искажало большое и при этом уже не выглядело малым, а выглядело чем-то внушительным…
Первым существом, нарушившим гармонию большого и малого, стал юпитерианец Сагадей, возникший перед глазами Мефодия, когда пленник прошивал мыслью парсеки зеленого пространства. Сагадей вклинился в сознание акселерата столь обыденно, что, несмотря на свое небесное происхождение, был поначалу принят исполнителем за дополнение к уже сформированному в его сознании образу «вечного настоящего».
– Я узнал, что у вас, землян, принято при встрече желать друг другу удачи и интересоваться состоянием материальной оболочки, – проговорил Сагадей, останавливаясь перед взором пленника. – Какая любопытная особенность! Могу, конечно, для порядка соблюсти ваши приличия, но сам понимаешь: удачи у тебя и без того хватает, а про твою материальную оболочку я и так все знаю.
Мефодию было чем ответить Сагадею, но диалога по вполне понятным причинам не получилось: кругом жидкость, во рту шланг, да и челюсть с языком давно перестали подчиняться своему владельцу. Даже состроить гневную гримасу и выпучить глаза было выше сил некогда казавшегося всесильным акселерата…
Сагадей продолжал стоять возле аквариума с таким видом, будто у него выдалась свободная минута и он заглянул в живой уголок, дабы расслабиться и полюбоваться аквариумными рыбками.
– Вообще, огромное количество условностей, что присутствует в общении вечноматериальных существ, поражает меня, – продолжал Сагадей. – Обязательные слова, знаки, поступки, обязательная ответная реакция на них… Вы ждете друг от друга строго определенного и очень бурно реагируете, когда не дожидаетесь того, на что рассчитывали. Такая сложность отношений чрезмерна. Вы, так называемое Человечество, очень интересный объект для исследований.
Считавший себя мертвецом Мефодий на секунду вышел из этого состояния и от всего сердца послал Сагадея (разумеется, мысленно) на край Вселенной.
– К твоему сведению: я был против вашей ликвидации. Неразумно убивать уникальную искусственную форму жизни, тем более в силу своей природы не угрожающую никакой другой жизненной форме. Но… Когда Повелитель сжигает звезды, исследователям вроде меня приказано не обращать на них внимания.
«Что-то наподобие говорящих пушек и молчащих муз, – подумал Мефодий, сам того не желая, все больше прислушиваясь к словам Сагадея. – Да вы, любезный живодер, не иначе поэт в душе!»
– Так что сегодня я занимаюсь лишь вопросами массового уничтожения, хотя… – Сагадей приблизился к стеклу аквариума и доверительным тоном негромко произнес: – Хотя меньше всего хотел бы этим заниматься. Порой завидую своему отцу: в конце жизни он осуществил свою мечту и был по-настоящему свободен…
Мефодию становилось все любопытнее и любопытнее: Сагадей вел себя так, словно пытался подружиться со своей «лабораторной крысой». Пообещав себе, что позднее он обязательно вернется в прежнюю ипостась умершего самурая, Мефодий стал внимать каждому слову небожителя, тем более что откровенничающий юпитерианец был единственным ярким явлением за последнее время.
Подозрительно вежливый с вражеским пленником Сагадей побродил немного в молчании вокруг аквариума, затем снова наклонился к стеклу и, подмигнув, спросил:
– Небось хочется узнать, как там снаружи, да?
Мефодий повторно послал в мыслях хитрого юпитерианца туда, куда уже посылал. Впрочем, Сагадей об этом все равно не узнал, поэтому не оскорбился.
– Мне незачем скрывать это от тебя; ты ведь сегодня как-никак на моей стороне, – с издевкой сказал небожитель. – У нас возникла небольшая проблема. То, что вы именуете Усилителем, не может быть вывезено с этой планеты. По крайней мере, в том состоянии, в каком находится сейчас. Покинув вашу атмосферу, оно превратится в обычный мусор, которого во Вселенной без того хватает. Отец все предусмотрел! Он переделал Усилитель и интегрировал его в вашу планетную среду столь мастерски, что, обнаружив устройство, я чуть было не признал свое поражение как ученый. Так что придется теперь некоторое время с ним провозиться.
«Врет или нет? – засомневался Мефодий. – Хотя зачем ему врать? А я стал бы врать полудохлой рыбе, которую поймал, если бы вообще заговорил с ней?»
– Тебя наверняка интересует собственная судьба. Скажу прямо: ты мне очень скоро потребуешься… Можешь успокоиться, убивать тебя я не собираюсь. Тебе придется самому решать – погибнуть или нет. Насколько я о тебе наслышан, человек ты вполне здравомыслящий и в силах принять грамотное решение.
Сагадей немного потоптался в молчании, будто собирался сообщить нечто сокровенное, но не решался. Потом вдруг забеспокоился, стал озираться и прислушиваться, словно боялся, что его застанут за запрещенным занятием – разговором с пленником.
– Еще поговорим, – проговорил Сагадей перед тем, как уйти. – Не забудь о том, что я тебе сейчас сказал. Торопиться не будем: время у нас с тобой еще есть…
«Времени не существует! – мысленно ответил ему Мефодий, возвращаясь к созерцанию зеленой стены и раздумьям о Вселенной, но последние слова Сагадея о некоем предназначении акселерата занозой засели в голове и мешали вновь обрести прежнюю отрешенность. – Как мало, однако, требуется, чтобы лишить человека покоя даже на пороге смерти. Дерьмовый бы самурай из меня вышел…»
После ухода Сагадея одиночество Мефодия продлилось недолго. Акселерат уже твердо решил игнорировать докучливых посетителей, которые приходят поболтать, но следующих гостей оставить без внимания было нельзя, даже если бы очень захотелось.
Наверное, еще ни один землянин не удостаивался персонального визита одного из Повелителей Вселенной. Хочешь не хочешь, а даже разбитого параличом Мефодия пробрал благоговейный трепет.
Вместе с Юпитером явилась Афродита, появления которой Мефодий ожидал давно, но в тени своего босса вселенская обольстительница выглядела как-то блекло. Милое личико Афродиты было напряжено, а обычно грациозные движения скованы. Наблюдать за неуверенностью той, пасть жертвой чар которой некогда опасался даже Совет смотрителей, было очень забавно.
Афродита и Юпитер долго молчали, видимо переговариваясь между собой телепатически. На лице Повелителя было выражение, какое, наверное, было бы у него при осмотре пустого аквариума; болтающийся в аквариуме Мефодий, судя по всему, представлялся ему чем-то вроде присохшей к стенке грязи. Тем не менее Повелитель снизошел-таки до разговора с ним, правда, тон его резко отличался от дружелюбного тона оружейника:
– Мне рассказали о том, что в пределах своей планеты ты стал великим воином. Однако теперь я вижу обратное: жалкое существо, пусть и сотворенное гением. Даже не верится, что это тот самый человечек, который сумел потрепать нашу земную группировку. Мы случайно не ошиблись?
– Нет, Повелитель, это точно он! – не сводя с Мефодия лютого взора, уверенно помотала головой Афродита. – Мой сын не мог ошибиться. Они называют его…
– Мне все равно, как его здесь называют, – гневно перебил ее Юпитер, и Афродита сразу прикусила язык. – Меня вообще не интересует, как на моей планете люди называют людей, низших четвероногих, места своего скопления, впадины с водой и прочее. Меня даже не интересует, как называется та корявая штуковина, которую мне приволок твой сын и которая, как он утверждает, и есть то, что мне надо.
– Она называется «дерево», – робко пояснила Афродита. – Разве вы не чувствуете в материальной форме этого дерева скрытую энергию Усилителя?
– Чувствую, – согласился Повелитель. – Но мне нужно не дерево, а то, что я потерял! Нужно как можно быстрее – я не могу торчать здесь вечность. А твой сын ведет себя как его отец – нельзя, дескать, одним желанием ускорить естественные процессы преобразования!.. Но то, что Сагадей нашел Усилитель, – это, конечно, ему зачтется… Слышишь меня, ты, существо? Тебя не разорвали на куски лишь потому, что так захотел твой заступник! Твой мозг нужен ему для раскрытия тайны Усилителя, и я даровал тебе жизнь. Но знай, что ты первый и последний, кто удостоился такой милости! И когда на этой планете не останется ни одного человека, я с удовольствием вытащу тебя на свет и покажу, как должна выглядеть Земля в действительности! Моя Земля! А потом, так и быть, я сжалюсь над тобой и казню. Казню последнего человека во Вселенной!
«Какая проникновенная речь! – подумал Мефодий, мысленно уже умерший, а потому равнодушный к угрозам. – Сколько эмоций! Я бы, конечно, и рад задрожать от страха, да не могу. С таким же успехом, уважаемый Повелитель, можете пугать вот эту стену. Эффект будет аналогичный!»
– Оставляю вас наедине, – обратился Юпитер к Афродите, видимо почувствовав, что той недостаточно простого созерцания поверженного обидчика и хочется большего. – Я, конечно, понимаю ваши непростые взаимоотношения, однако прошу: будь почтительна к последнему землянину, ведь мы же не столь негостеприимные существа, как они.
Скромно потупившись, Афродита терпеливо дождалась, пока Повелитель удалится, после чего взгляд ее загорелся такой злобой, что назвать его прекрасным язык уже не поворачивался. Впрочем, онемевший язык Мефодия и так не поворачивался.
– Давно не виделись, дружок! – прошипела юпитерианка и в качестве приветствия постучала по стеклу аквариума рукой-протезом, наверняка работы своего гениального сына. – Что-то ты неважно выглядишь! Не заболел ли? Или, может, подбросить тебе туда парочку рыбок, чтобы не скучал? Знаешь, таких рыбок, которые питаются себе подобными, – я видела их в ваших морях. А потом я бы с удовольствием наблюдала, как они медленно отъедают от тебя по кусочку и растут, чтобы назавтра отхватить кусок побольше!
«Смейся, смейся, – мысленно смеялся ей в ответ акселерат. – Обидно небось, что не можешь до меня и пальцем своим искусственным дотронуться? Я ведь теперь неприкасаемый – Последний Из Землян! Поэтому пугай не пугай, приказ Повелителя – закон. Прикажет танцевать передо мной танец живота – будешь танцевать как миленькая, а прикажут ублажать неприкасаемого – будешь ублажать!»
Почему-то от подобных язвительных мыслей исполнителю полегчало гораздо сильнее, чем от разного рода самовнушений. В какой-то мере было приятно снова встретиться с небожительницей, о которой у него осталось столько потрясающих воспоминаний. И все-таки сегодня Афродита не походила на ту очаровательную собеседницу с мальдивского кораллового атолла, где они с Мефодием провели двое дивных суток. Впрочем, кто был виновен в этой перемене, как не сам Мефодий и его безжалостный слэйер?
– Жалко, что не я добралась до тебя первой! А то бы… – И ноготки на искусственных пальцах Афродиты прошлись по стеклу аквариума, оставив на нем отчетливые борозды. – Знаешь, мерзавец, как теперь больно перевоплощаться в материальное обличье и обратно? Ну ничего, я прикажу сыну, чтобы он заставил тебя помучиться! Обещаю, ты еще стократно пожалеешь, что в свое время не послушался меня! Тысячекратно!..
«Не знаю, мамочка, но, по-моему, твой Сагадей обо мне совершенно другого мнения, – подумал Мефодий и хотел было недоуменно пожать плечами, но спохватился и потому пожал ими мысленно. – Между прочим, из вас троих он мне больше всех понравился: рожи страшные не корчит, растерзанием не пугает, стекло не царапает… Хотя кто знает, может, и академик Павлов своих собачек с ладошки подкармливал перед тем, как…»
– Мучить, мучить и мучить! – не унималась Афродита. – Каждый час до смерти будет казаться тебе вечностью! Я лично прослежу за этим!..
Фантазия у богини любви и красоты оказалась богатая, и в течение получаса она красочно рисовала сцены членовредительств, которым вот-вот подвергнется искалечивший ее акселерат. Никогда до этого не думал Мефодий, что самое прелестное создание во Вселенной склонно ко столь извращенному садизму. Исполнителю не суждено было видеть, с каким упоением Афродита кромсала людские тела на центральной площади Староболотинска, иначе бы он сомнений не испытывал.
Большинство планов жестокого возмездия юпитерианки строилось не на каноническом «глаз за глаз» – то есть руки за руки, – а почему-то зацикливалось на гениталиях Мефодия, что было далеко от понятий справедливости. Все процедуры небожительница распланировала в строго определенной последовательности, а подытожить их намеревалась оскоплением, правда, если к тому моменту, следуя логике ее планов, от достоинства акселерата могло еще что-то остаться. Чисто по-человечески Мефодий Афродиту понимал, но чисто по-мужски согласиться с ней не мог и не хотел.
Отведя душу, юпитерианка немного поостыла. Видимо, все-таки поняла, что посылать проклятия безжизненному куску плоти – занятие довольно глупое. Оставив еще несколько царапин на стекле напротив промежности исполнителя, юпитерианка на прощание злобно рассмеялась и, издевательски покачивая бедрами, удалилась.
Вновь акселерат оказался предоставлен сам себе, вновь перед его глазами нарисовалась зеленая стена. Вот только мысли его на этот раз упрямо не хотели возвращаться в прежнее русло. Они роились в голове, сменяли друг друга, но ухватиться хотя бы за одну из них никак не получалось. Такое бывало с Мефодием раньше, когда он пытался вспомнить нечто важное, но его постоянно отвлекали, мешая сосредоточиться…
«Проклятый Юпитер, о чем же ты говорил, когда я оправлялся от шока после твоего появления?.. Что-то об Усилителе… Что-то о деревьях… Что-то о проблемах транспортировки Усилителя… Проблемы из-за деревьев?.. Нет, о проблемах говорил Сагадей… А о деревьях, кажется, Юпитер… Совсем голова перестала работать! Сам уже в дерево превратился: руки-ноги деревянные и питаюсь методом всасывания питательных веществ… Стоп! Вот оно: Усилитель, превращенный в дерево! Отсюда и проблемы его переправки с Земли. Боятся, гады, что не сумеют сохранить Усилитель-дерево в условиях Космоса в целости и сохранности до обратной дематериализации! Боятся, что Космос убьет живую древесную ткань и дематериализация Усилителя окажется под угрозой!»
Безусловно, когда Сагадей говорил об идеальной интеграции Усилителя к земным условиям, он имел в виду именно это. Спрятать дерево в непроходимой таежной местности, не нанесенной ни на одну карту и окруженной сплошными болотами… Сегодня подобное не могло считаться идеальной маскировкой – современная техника землекопа позволяла ему осушать болота и прокладывать дороги в любой глухомани. Но во времена Хозяина азиатский Север, суровый и необжитый, олицетворял собой идеальное место для сокрытия превращенного в дерево Усилителя. Наверное, не думал тогда Хозяин, что нога любимого им землекопа, а тем более небожителя, когда-нибудь ступит в те мрачные места.
Мефодий припомнил краткий курс истории Человечества по исполнительской программе Просвещения. Адам и Ева – прототипы землекопа – прислуживали Хозяину в его резиденции и случайно угодили в излучаемое Усилителем энергетическое поле, после чего и начались проблемы человеческого варианта два и остального Человечества. В жалких обрывках чудом дошедшей до современного землекопа информации это подавалось как «вкушение запретного плода с древа познания Добра и Зла»…
С древа!
Значит, факт сей был отнюдь не художественной аллегорией гораздого на выдумки землекопа! Значит, кусочек Истины прорвался-таки через препоны кодировок мозга человеческого варианта два и занял положенное место в его красочных летописях! Получалось, что пусть и иносказательно, но землекоп знал об Усилителе даже больше, чем все исполнители, вместе взятые!
Действительно, «древо познания Добра и Зла»! При обнаружении его юпитерианцы тут же явили Человеку свою настоящую личину. И как в предыдущий раз, новое «вкушение запретных плодов» опять вылилось в ужасную по масштабам трагедию…

Блокада!
В России это простенькое словечко из военной терминологии было столь же известным, как и, казалось бы, обычное название древнеримской казни – распятие – для христиан.
Блокада Ленинграда…
С той героической поры прошло шестьдесят с лишним лет. Никто из россиян и представить себе не мог, что это жуткое слово снова будет у всех на слуху и имя ей дадут уже Староболотинская…
Человечество, боготворившее взявших Землю под покровительство миротворцев, впало в шоковое состояние, когда увидело, во что вылилась встреча Председателя миротворческого Сената. Все трансляции из Староболотинска прекратились в тот же день, когда произошла трагедия. Телеэкраны землян погасли практически одновременно, продемонстрировав перед этим душераздирающую сцену: на последнего из вещающих с места встречи корреспондентов и его оператора обрушилась стена здания. Последующие телерепортажи взволнованное Человечество начало получать лишь по прошествии нескольких часов с отдаленных староболотинских окрестностей.
После того как на город опустились сумерки, двигавшиеся к Староболотинску воинские части могли наблюдать не обещающее ничего хорошего зрелище. Море огней, какое обычно представлял собой Староболотинск по ночам, погасло, словно опять вернулись времена, когда за неуплату долгов энергетикам те лишали электричества целые города. Однако тот, кто вывел из строя Роговскую ГЭС, кромешной тьмы все равно не добился: во всех районах Староболотинска полыхали многочисленные пожары. Погасшие городские огни также дали возможность рассмотреть надвигающуюся по воздуху с северо-запада гигантскую светящуюся тучу из сотен дискообразных объектов. Туча двигалась на город гораздо быстрее, нежели войсковые подразделения землян…
В городе и на его окраинах, как на земле, так и в воздухе, начались ожесточенные баталии. Горожане забились в подвалы и в спешном порядке расконсервированные бомбоубежища и сквозь толщу бетона слушали непрекращающуюся канонаду. Иногда в нее вклинивался рев реактивных турбин истребителей, который очень часто заканчивался мощным ударом и грохотом рушащихся зданий, – самолеты в эту ночь падали на город чуть ли не целыми звеньями.
Первые лучи солнца пробились на опустевшие улицы сквозь серый саван окутавших город клубов дыма и пыли. Сутки назад поражающий своим праздничным великолепием, сегодня лик города был уныл и однообразен.
Итоги ночной битвы с врагом, применившим не описанную ни в одной военной энциклопедии тактику, были для землян неутешительными. В самом Староболотинске военных подразделений практически не осталось – все они были либо уничтожены подчистую, либо рассеяны ордами озверевших Сатиров. Те воинские части, что за истекшие сутки успели лишь подтянуться к окраинам, встретили ожесточенный отпор миротворцев. Миротворцы атаковали на невероятной скорости и за минуту вырезали целые роты. Ударов их страшных сабель не выдерживала даже танковая броня. Сверху вражескую пехоту прикрывали «летуны», которые с легкостью выводили из строя электронику и сбивали на землю авиацию.
За сутки в сибирской глубинке доблестная российская армия понесла катастрофические потери, равносильные разве что обеим чеченским кампаниям, вместе взятым, причем потери, усугубленные пропавшим без вести Верховным Главнокомандующим – Президентом. Те подразделения, что вынуждены были отступить в отдаленные районы пригорода, спешно окапывались, хотя прекрасно понимали: если враг захочет, он оттеснит их без каких-либо усилий. Враг, однако, по известной только ему причине предпочел не преследовать потрепанные и униженные остатки войск, а ограничился завоеванным Староболотинском и ближайшими его окраинами.
Министерство обороны не преминуло воспользоваться передышкой и перебросило в Староболотинскую область все имеющиеся силы из соседних округов. Были подняты по тревоге имеющие боевой опыт лучшие российские части; графики авиарейсов срывались из-за несчетного количества военно-транспортных самолетов, нуждающихся во внеочередной отправке.
Ближе к вечеру второго дня конфликта город был полностью оцеплен, и на территории Западной Сибири наконец объявили военное положение.
Остальную планету лихорадило ничуть не меньше, однако маловразумительность поступивших из России сведений не позволяла сразу объявить миротворцев врагами Человечества. Американские боевые корабли, выдвинувшиеся к берегам карибской штаб-квартиры миротворцев, обнаружили, что остров совершенно пуст, каким он был до расквартирования там братьев по разуму. Также опустели и их миссии по всему свету. Так что взять за грудки кого-нибудь из миротворцев и напрямую спросить его о том, что же, черт побери, происходит, возможности не представлялось.
Взгляды мировой общественности устремились в сторону России, на территории которой разворачивались непонятные и пугающие события. Сам факт того, что миротворцы повернули оружие против землян, шел вразрез с их заверениями в вечной дружбе и существовании рефлезианской угрозы, порождая множество новых вопросов в духе «а был ли мальчик?».
Ответы же на все эти вопросы сосредоточились теперь в одном месте – на восток от Уральского хребта.

Шел второй месяц войны…
Именно войны, поскольку полковник Мотыльков, являвшийся руководителем староболотинского отделения Службы Обнаружения и Дезактивации Инопланетных Резидентов, находился сегодня на самой настоящей войне. Инопланетных резидентов на подведомственной территории полковника нынче ошивалось достаточно, а с должности Сергея Васильевича никто не снимал, поэтому работы у него было выше крыши.
В Староболотинске царили хаос и безвластие. Единственной реальной силой в городе среди землян были остатки милицейских и войсковых подразделений, которые и поддерживали порядок среди уцелевших групп горожан. Полковник и его выжившие бойцы как раз и представляли собой такую группу.
Мотыльков взвалил на свои могучие плечи тяжкое бремя власти безропотно, как и подобает истинному солдату. И как истинному солдату, ему необходимо было в первую очередь позаботиться о брошенном на произвол судьбы и юпитерианцев мирном населении.
Сергей Васильевич был реалистом и не стремился объять своей заботой весь город, полуразрушенный, лишенный электричества и впавший в кому. Не хватало боеспособных людей – тех, кто в этой кутерьме сохранил трезвый рассудок и мог держать в руках оружие. Группа полковника, костяк которой составляли двадцать содировцев и примкнувшие к ним бывшие подчиненные Мотылькова из милицейского СОБРа, включала в себя также уцелевших после штурма города солдат, милиционеров, омоновцев и просто крепких ребят, отслуживших в прошлом срочную. Общая численность подразделения под командованием полковника едва переваливала за сотню «штыков». Обнадеживало Сергея Васильевича то, что все бойцы безоговорочно признавали его авторитет и после всего пережитого готовы были идти за ним хоть в огонь, хоть в воду, хоть на клинки Сатиров.
Мотыльков категорически запретил бойцам вступать в стычки с юпитерианцами, опять же потому, что был реалистом и ценил жизнь каждого из своих подчиненных. Приоритетная задача их заключалась в скрытном поиске уцелевших людей и обеспечении их дальнейшей безопасности, поскольку все попытки найти пути выхода из города провалились: Сатиров по периметру городской черты скопилось великое множество. Даже жители окраин не могли прорваться за линию блокады и потому бежали к центру города.
Самым безопасным местом для человека в кишащем юпитерианцами Староболотинске являлась система подземных коммуникаций, паутиной опутавшая пространство под городом, тесно переплетающаяся с метро и подвальными помещениями административных зданий. Целый мир, словно терпеливо ждавший своего заселения и наконец дождавшийся.
Граждане, знакомые с устройством и планами городских катакомб – бывшие работники муниципальных служб и метрополитена, – назначались Мотыльковым ответственными за расквартирование эвакуированных с поверхности. А старшиной над новообразованной общиной «детей подземелья» Сергей Васильевич поставил собственную жену Зинаиду – единственного гражданского человека, которому он мог безоговорочно доверять. Любое неподчинение Зинаиде каралось изгнанием из общины и лишением протекции со стороны подразделения полковника: кара суровая и потому влиявшая на общинную дисциплину не хуже угрозы смертной казни.
Зинаида контролировала расход добытых продуктов и воды, а также, будучи по профессии операционной сестрой, оказывала посильную медицинскую помощь. Сергей Васильевич, ранее державший в семье Мотыльковых масть, и ведать не ведал, что у его супруги также, оказывается, имеются задатки потенциального лидера. Так что, уходя в очередной рейд на поверхность, полковник был спокоен: дела в общине, выросшей к исходу первого месяца блокады до приличного размера, будут делаться и без его надзора.
Шел второй месяц войны…
Благодаря проводникам бойцы Мотылькова вызубрили схемы подземных коммуникаций и теперь могли посредством их незаметно достигать любой части города. Нет, конечно, Сатиры встречались и здесь, но только сталкиваться с ними в тесных тоннелях приходилось куда реже. Очевидно, юпитерианцы предпочитали держаться подальше от мест, где они не имели возможности полноценно маневрировать. Подтверждением тому был первый убитый людьми Сатир, которого уложил выстрелом в глаз снайпер из СОБРа.
Также опытным путем было доказано, что юпитерианцы действительно панически боятся слезоточивого газа – Сергей Васильевич вовремя вспомнил об этом, когда его группа случайно нарвалась в тоннеле на целый взвод Сатиров. После подобного инцидента едкая «черемуха» стала возглавлять список главных объектов для поиска, сместив вниз даже патроны и скорострельное стрелковое оружие.
Мотыльковцы – так теперь с гордостью называло себя партизанское подразделение полковника – не делали предпочтений ночным вылазкам, поскольку, как выяснилось, юпитерианцы прекрасно ориентировались в кромешной темноте. Наоборот, дневные вылазки были более результативными и позволяли в случае угрозы организовать грамотное отступление без опасения переломать себе ноги в развалинах или разбрестись по всему городу.
Тяжело было находить общий язык с некоторыми отчаявшимися гражданами, не желающими покидать обесточенные и холодные квартиры ни под каким предлогом. Мотыльковцы никого не тащили к себе силой, но на всякий случай оставляли упрямцам координаты, где тех через какое-то время будет ждать провожатый. К слову сказать, многие из упрямцев впоследствии передумали и присоединились к общине, жить в которой было куда безопаснее.
Кое-где – все там же, в подземных коммуникациях, – мотыльковцами обнаруживались общины поменьше, с уже сформированными, в основном из бывших военных, органами управления. Мотыльков ничьих прав на власть не ущемлял и на слияние не претендовал, но всегда брал слово с лидеров, что никаких распрей между общинами не возникнет и в любой критической ситуации все они будут приходить друг другу на подмогу. С ним соглашались: не хватало еще, чтобы люди грызлись из-за продуктов, которых пока что было вдоволь, или по какой-либо другой причине.
Шел второй месяц войны…
Единственным источником информации извне служил радиоприемник, подключенный к чудом уцелевшему в одном из глухих бомбоубежищ аккумулятору.
Было понятно, что оставленное за чертой блокады Человечество о гражданах Староболотинска не забывает и делает все возможное для разрешения их проблемы. Было понятно, что миротворцы, столь убедительно доказавшие свое превосходство над армией землян, пока что не решаются заступать за пределы одного-единственного города. Было только непонятно почему…
Окружившие город войска стояли плотным кольцом на безопасном расстоянии и, наученные горьким опытом, вылетов в окруженную зону не предпринимали. Нашлось, правда, несколько отчаянных смельчаков, что вызвались забросить по воздуху в город контейнеры с лекарствами и прочими предметами первой необходимости, но, как и прогнозировалось, их сбили еще на подлете. Та же судьба ожидала парламентеров, что осмеливались приблизиться к условной границе блокадной зоны. Инопланетный враг – настоящий, а не тот, которым пугали землянина весь прошедший год, – к мирным инициативам относился равнодушно, а на попытки обстрелять его ракетами отвечал кровавыми вылазками, оставляя после себя груды человеческих тел и уничтоженной техники.
В конце концов, войскам не осталось ничего другого, как просто стоять, молча наблюдать за безжизненным Староболотинском и вспоминать позабытую морзянку – спутники связи и орбитального слежения последнее время выходили из строя один за другим. Причина их тотального отказа загадки не составляла.
Помимо кровожадных юпитерианцев и грядущей зимы, полковник Мотыльков опасался еще одного: как бы над умами военных не возобладала идея поставить на чаши весов жизни староболотинцев и жизнь остального Человечества и не шарахнуть по Староболотинску ядерной боеголовкой. Опасность эта была как никогда реальна, особенно после каждой случающейся в блокадной зоне стычки.
Шел второй месяц войны…
Относительно теплый сентябрь сменился прохладным октябрем, что в заброшенном городе было не очень-то заметно: деревья здесь и так облетели раньше срока из-за дыма, огня и юпитерианских гравиударов. Предстояло задуматься о грядущей зиме, так как быть оптимистом и надеяться на лучшее Мотылькову мешало множество факторов. Сергей Васильевич даже перестал ожидать вестей от своего настоящего командования – смотрителей, поскольку решил, что раз не встретил их здесь, значит, они снаружи, а раз они снаружи и молчат, значит, тоже не могут пробиться через кольцо блокады.
Шел второй месяц войны…
Самой странной войны в жизни полковника Мотылькова.

– Докладывай, – распорядился Гавриил после того, как его помощник смотритель Иошида вернулся из «большого мира» и отыскал Главу Совета в опустевших десятиэтажках, которые этаким панельным Стоунхеджем выстроились на северо-западной окраине Староболотинска. Глава Совета молча стоял на десятом этаже возле окна и печально наблюдал за встающим над городом солнцем. Ни единого звука не доносилось из города, тогда как раньше в это время он уже просыпался, звенел трамваями, гудел автомобилями и завораживал многообразием людских голосов. Мрачная тишина висела сегодня над пустыми и местами разрушенными зданиями, и оттого холодный воздух октябрьского утра казался еще прозрачнее.
– Силы практически собраны, – с готовностью ответил Иошида, присоединяясь к Главе Совета в его траурном созерцании города. – Исполнители из Австралии и Южной Америки перейдут завтра линию оцепления под прикрытием «скользких колпаков». Остатки прибудут на днях. Дабы не маячить на виду у юпитерианцев, мы заняли еще одну заброшенную перевалочную базу и сидим там не высовывая носа.
– Что с новыми акселератами?
Для Иошиды не осталось незамеченным, что при упоминании новых акселератов голос Гавриила дрогнул – ни для кого из членов Совета не было секретом, как Глава дорожил пропавшим без вести исполнителем Мефодием.
– Исполнитель Жак проходит с Бегущим Бизоном финальное тестирование, – доложил Иошида. – Еще трое из обнаруженных нами в июле и августе готовятся по ускоренной программе и недели через две будут полностью боеспособны.
– Значит, ждем еще две недели, – подытожил Глава Совета. – Как раз к тому времени подтянется арьергард, и все силы будут в сборе. Кстати, мой сын прибыл?
– Да, смотритель Симеон прибыл сегодня утром вместе со мной и сейчас переводит через линию блокады своих людей… А вы уверены, что Юпитер даст нам две недели?
– Уверен. Сатиры основательно закрепляются по периметру, позавчера их приземлилось еще не меньше тысячи. К сожалению, не знаю, где конкретно юпитерианцы скрывают Усилитель; думаю, что пересадили его в грунт где-нибудь в парковой зоне. Наш агент Сергей неплохо обустроился в городе. Сегодня я планирую навестить его и попробовать выяснить кое-какие подробности насчет вражеских зон активности.
– Как думаете, Совет поддержит ваше предложение об очередной отсрочке атаки? – спросил Иошида, который полторы недели мотался по свету, исполняя различные поручения, и потому не знал, насколько серьезны на данный момент разногласия среди членов Совета.
Разногласия начались сразу после того, как спешившая следом за Мефодием спасательная команда исполнителей и смотрителей угодила на дороге в гигантскую пробку, поэтому прорваться за город так и не сумела. Во время разгоревшихся вскоре сражений Гавриилу пришлось проявить немалую выдержку в удержании подчиненных от участия в боевых действиях. И смотрители, и исполнители рвались в бой, но непреклонный Глава Совета назвал это напрасным растранжириванием сил и предпочел остаться в стороне. Решение его было здравым – что бы сделали с армией юпитерианцев двадцать с небольшим смотрителей и примерно столько же исполнителей? Но многие из членов Совета едва ли не в открытую обвинили Гавриила в малодушии. Подобно Кутузову в Филях, Гавриил стерпел и от своего мнения не отступил.
Самое интересное, что, потеряв многих сторонников, он обрел неожиданного союзника – смотрителя Сатану.
– Правильное решение! – заявил Сатана во всеуслышание. – Пусть ущербный землекоп наконец-то уяснит, кто для него друг, а кто враг! К тому же, если влезем в драку сейчас, получим от тех и от других. Вы что, уважаемые герои, желаете погибнуть от ракет землекопа?
Пришлось смотрителям, подобно полковнику Мотылькову, также искать себе укрытие, только на окраине. Там они и прятались первые дни блокады, ожидая вестей от находящегося за пределами блокадной зоны Иошиды, который сумел отыскать Совет лишь через три дня.
Иошида первым наловчился пересекать блокадную линию под прикрытием «скользкого колпака». Он поддерживал связь с Советом и находящимся за границей оцепления подкреплением, опоздавшим к началу боевых действий на несколько дней.
Иошида и принес подтверждение дурным прогнозам, сообщив, что Усилитель-дерево выкопан и, по всей видимости, находится в Староболотинске, переправленный туда, скорее всего, еще до образования блокадного кольца. Иошида тщательно исследовал территорию вокруг свежевырытого котлована, где совсем недавно находились корни Усилителя, но останков тел охранявших его «комендантов» и посланного на разведку акселерата не обнаружил.
Мнения в Совете опять разделились. Сторонники активных действий настаивали на скорейшем объединении с подкреплением и массированной атаке с целью отбить похищенный Усилитель. Глава Совета снова пошел им наперекор и в резкой форме заявил, что сил для полноценной атаки пока что недостаточно – для массированного удара требуется как минимум восемьдесят процентов смотрителей и исполнителей планеты.
– К тому же, – добавил Гавриил, – ни Сагадей, ни Юпитер не глупцы, чтобы вырывать живое дерево и тащить его в безвоздушное пространство. Я также считаю, что такую хрупкую вещь они не станут переправлять и в специальном контейнере: побоятся непредвиденных эксцессов. Самое разумное и наименее рискованное в их ситуации – дематериализовать Усилитель в его естественной среде, а на это потребуется время и безопасная зона. Заполучив Усилитель, Юпитер ошалел от радости и явно поторопился пускать землянам кровь, поэтому теперь будет исходить из того, что имеет. Завоевание юпитерианцами планеты началось и сразу же застопорилось, но застопорилось ненадолго. Наша задача на ближайшее время: собрать мощный ударный кулак и отвоевать Усилитель, раз уж по собственной нерасторопности мы не сумели его уберечь!
«Скорее всего, не отвоевать, а просто с честью погибнуть, – подумали как противники, так и сторонники Главы Совета. – Ибо что проку от нас после потери Усилителя?»
– Совет меня поддержит, – уверил Иошиду Гавриил. – Четыре акселерата равноценны двадцати мастерам – против такого аргумента вряд ли кто-то возразит. И вообще, единства сегодня среди нас куда больше, чем даже неделю назад. Взгляни хотя бы на Сатану: он на полном серьезе собрался отыскать Сагадея и разорвать его пополам!
– Да сбудутся его мечты! – ухмыльнулся Иошида и, как образцовый подчиненный, на всякий случай поинтересовался: – Имеются еще какие-нибудь приказания?
– Пока никаких. Но сильно не расслабляйся – вечером летишь со мной в город на встречу с агентом.
– Как ваш телохранитель и советник, я бы порекомендовал вам воздержаться от передвижений по оккупированной территории…
– Да брось ты! – отмахнулся Гавриил. – Время заседаний ушло, а массированную атаку сможет скоординировать любой из членов Совета. Так что хватит сдувать с меня, глупого старика, пылинки, когда не сегодня завтра все мы и так обратимся в пыль…
– Негоже главнокомандующему выказывать пессимизм перед подчиненными, – заметил Иошида.
– Какой же это пессимизм! – хмыкнул Гавриил. – Наоборот, я жизнерадостен как никогда! Разве можно идти в последний бой без улыбки на лице?
– Значит, все-таки последний?
– Кто знает?..

«Ну вот, кажется, настала пора расплачиваться за грехи молодости! – думал Мефодий, извлекаемый Сатирами из аквариума, словно использованный пакетик чая из стакана. – Отмочили как следует, теперь в отжим…»
Конструкция, на которую водрузили тело исполнителя, была чем-то средним между разделочным столом и стоматологическим креслом. К удивлению акселерата, несмотря ни на что еще не разучившегося удивляться, что само по себе было весьма удивительным, его конечности и голову закрепили в зажимах, а в рот вставили фиксирующий челюсти мягкий предохранитель.
«Неужели боятся, что все это время я симулировал паралич? – с горькой усмешкой подумал Мефодий. – Или боль ожидается такая, что паралитик затанцует?»
Угрюмые молчаливые Сатиры еще раз проверили зажимы, после чего отошли в сторону и замерли в ожидании. Сказать, что замер в ожидании и исполнитель, будет наполовину неточно, так как ждать он действительно ждал, вот только замер уже достаточно давно.
За спиной Мефодия хлопнула дверь, и Сатиры в почтении склонили головы. Вошедший был ему не виден, но явно принадлежал к юпитерианской верхушке.
Наихудшие предположения не оправдались – это была не Афродита, а Сагадей, и вид его ничем не напоминал вид готового к истязаниям живодера. Впрочем, любой юпитерианец при желании вполне мог обойтись без пыточных инструментов и терзать плоть голыми руками.
Сагадей подал знак Сатирам, и те друг за другом покинули помещение. Оставшись наедине с недвижимым акселератом, Сагадей некоторое время понаблюдал за ним, скрестив руки на груди и явно понимая, о чем пленник думает и чего ожидает.
– Не бойся, мать не придет, – спустя пару минут заговорил Сагадей. – Но я получил от нее насчет тебя столько подробных указаний, что половину уже позабыл. Однако ее желания меня абсолютно не интересуют, и выполнять их я не собираюсь. Нет, конечно, я испытываю раздражение от того, что ты лишил ее рук, но сейчас мне просто не до этого. Или давай так: будем считать, что я отомстил за ее руки, продержав тебя в отключенном состоянии полтора земных месяца…
«Ага, значит, полтора месяца прошло! – подумал Мефодий. – Что ж, спасибо за информацию, а то я уже извелся мыслями о том, сколько дней рождения успел справить в вашем аквариуме».
– Теперь, когда о тебе все немного позабыли, я собираюсь вернуть тебя обратно к жизни. Однако предчувствую, что ты попытаешься сделать в первую очередь, и потому немного подстраховался. Так что вот это… – Сагадей дотронулся до фиксатора челюсти, – скорее для твоей безопасности, чем для моей. Итак, исполнитель, приступим…
Сагадей зашел за спинку кресла и чем-то зазвенел на приборном столике. Затем до ушей Мефодия долетел странный хруст, источник которого находился не то прямо возле его затылка, не то рядом с ухом.
Акселерат не успел даже выдвинуть какую-нибудь догадку, а по конечностям его уже бежали мурашки и разливалось изрядно подзабытое тепло. Все говорило о том, что тело, не функционировавшее весь прошедший месяц с лишним, снова обретает чувствительность. Сразу же вместе с «оттаиванием» в затылке вспыхнула боль. Исполнитель невольно вздрогнул и ощутил, как из-под основания черепа у него извлекли холодный, напоминающий длинную иглу, предмет.
Проформы ради Мефодий произвел в зажимах несколько сильных рывков, словно прогревая двигатель, попытался произнести несколько слов, но вставленный в рот фиксатор помешал обругать Сагадея полноценным образом.
Тело подчинялось акселерату как и раньше. Подчинялось несмотря на то, что тогда, в Ницце, надзиратель за аквариумами говорил о необратимости этого искусственно вызванного паралича.
– Как видишь, ничего не попортил, – заметил Сагадей, откладывая в сторону устрашающих размеров иглу. – Ты у меня не первый на этом столе, поэтому кое-чему я уже успел научиться. Извини за прямоту, но твои друзья все равно были обречены, а я жутко любопытен.
Мефодий отвел взгляд, демонстрируя, что презирает Сагадея и плевать хочет на все его извинения. Жаль только, что уши нельзя было заткнуть.
– Тем не менее ты должен меня выслушать, потому что это не только в твоих интересах, но и в интересах всего вашего крохотного мирка. Как я уже, кажется, говорил, ты мне нужен не как подопытный образец, а совершенно по другой причине. Буду краток: я собираюсь тебя отпустить в обмен на одно условие – мне требуется как можно скорее встретиться с Главой смотрителей.
Акселерат перестал пялиться в стену и скосил глаза на фиксатор челюстей, после чего помотал головой, насколько это позволял удерживающий голову зажим.
– Обещаешь? – с сомнением поинтересовался Сагадей и, не особо доверяя энергичному кивку пленника, аккуратно извлек изо его рта фиксатор.
После стольких недель речевого воздержания Мефодия прорвало:
– А не пошел бы ты!..
И указал Сагадею конкретный маршрут, по которому до этого с полсотни раз посылал его мысленно.
– Вот еще одна земная загадка, – почесал голову Сагадей, немало удивленный первыми словами вернувшего себе дар речи исполнителя. – Ведь сам прекрасно знаешь, что идти туда я не могу в принципе, но тем не менее говоришь такие вещи. Непонятное пожелание! Хотя я еще многого не знаю ни о вас, ни о ваших традициях…
– Могу порекомендовать места, где тебе покажут, как это делается! Причем совершенно бесплатно! – продолжал неистовствовать Мефодий. – Ишь чего захотел: командира ему подавай!
– Тише ты!.. – Сагадей обеспокоенно посмотрел на дверь. – Услышат – все пропало! Я тебе не только рот не должен был открывать, но и вообще подвижность восстанавливать. Если узнают, тебя долго будут на куски рвать!
– Вот и замечательно! – не унимался акселерат. – А тебя, значит, вместе со мной за нарушение приказа. Ради такого зрелища я, пожалуй, рискну!
Ладонь Сагадея, крепостью захвата сравнимая разве что с тем же фиксатором челюстей, грубо зажала пленнику рот. Мефодий не преминул тяпнуть зубами юпитерианца за палец, но Сагадей даже не вздрогнул. Исполнительский укус, начисто оттяпавший бы палец человеку, плоть небожителя осилить был не в состоянии.
– Похоже, мать была не права – он гораздо тупее, чем кажется на первый взгляд… – пробормотал Сагадей. – Слушай меня, ты, подобие великого воина, или кем там тебя считают! Ситуация сегодня такова, что отдельные жизни ваших командиров Повелителя абсолютно не интересуют. Когда я дематериализую Усилитель, дни вашего существования можно будет пересчитать по пальцам – наших сил в городе собрано столько, сколько вы за свое короткое существование еще не видели. Так что задумайся: стоит ли нам тратить силы на жизнь отдельного землянина, пусть даже и высокопоставленного, если за одну атаку мы способны уничтожить всю армию вашей Германии или другой адекватной по размеру страны… Подумал?
Гневно сверкая очами, Мефодий еще какое-то время посопел, но, не найдя альтернативы, кивнул – все же выслушать Сагадея было куда разумнее, нежели бесцельно с ним пререкаться.
– Еще орать будешь?
Теперь следовало не кивать, а наоборот – мотать головой.
Сагадей убрал ладонь со рта акселерата и придирчиво осмотрел побывавший в его зубах палец.
– И что у тебя за манера такая – калечить нам верхние конечности, – вздохнул он. – Теперь пару дней не согнуть…
– Ну и на что вам сдался Глава смотрителей? – спросил Мефодий, на этот раз спокойным деловым тоном.
– Смотритель Гавриил понадобился вовсе не нам, как ты ошибочно выразился, – так же спокойно ответил Сагадей. – Он понадобился мне.
– Ага, небось спишь и видишь, как бы порыться у него в голове.
– Нет. Во-первых, я никогда не сплю и даже понятия не имею, как это делается! А во-вторых, я, конечно, рад бы исследовать голову самого совершенного после погибшего Джейкоба землянина, но, к счастью, прекрасно осведомлен, что случается, когда головы ваших командиров отделяются от тела.
– Что, не хочется погибнуть во имя науки?
– Не хочется, – честно признался Сагадей. – Вообще погибать не хочется. А такое вполне может случиться, если наша война с Кроносом не прекратится. Я не воин и желаю жить в мире. Какое бы мне открылось в мирной обстановке поле для научной деятельности! Сегодня же я понапрасну растрачиваю талант на все эти «испепелители», «энергокапканы», «плазмогасители», «концентраторы» и им подобное… А недавно меня заставили разбирать, копировать и внедрять ваши примитивные приспособления для расчленения материальных форм! Какое унижение!
– И не говори, – с издевкой согласился Мефодий. – Ну ничего, теперь немного осталось: сейчас доделаешь Усилитель, прикрепишь его к Аннигилирующему Пламени, твой Повелитель шарахнет по врагам, изничтожит их подчистую, и станете потом вместе с ним мирно жить-поживать на нашей Земле, уже очищенной к тому времен от грязи по имени Человечество.
– Да будет тебе известно, что я уже сегодня могу полностью дематериализовать Усилитель и завтра передать его Повелителю, – оборвал его Сагадей. – Я разобрался с отцовской системой дематериализации, и то, что сейчас ты и твои земляне еще живы, – исключительно моя заслуга.
– Вот оно как! – Для исполнителя подобное заявление со стороны юпитерианского оружейника оказалось довольно неожиданным. – Ну так и…
– …Почему я медлю? Я же сказал: хочу прекратить войну! Насовсем! Восстановление Аннигилирующего Пламени если и подарит победу моему Повелителю, то еще очень и очень не скоро. Получив Пламя, Повелитель устроит такую бойню, что, естественно, потеснит врагов, а они, что также естественно, постараются взять реванш. Я останусь в кабале и буду опять неизвестно сколько заниматься всякими гадостями… Достаточно! Пора с этим что-то делать.
– Насколько я в курсе, уважаемый космический пацифист, твой Повелитель и без Пламени довольно могуч, так что саботаж дематериализации Усилителя мало что дает. Это настолько элементарно, что даже я, тупица, могу сказать: ты поступаешь глупо!
– Не знаю, что такое «пацифист», потому не могу согласиться, пацифист я или нет, но ты не тупица – это я тогда просто со злости сказал. А медлю с дематериализацией лишь по одной причине: я помогаю вам, а вы в конечном итоге помогаете мне.
– Ого – Человечество восстанавливает мир во Вселенной! Причем об этом мне говорит приближенный к ее Повелителю! – восхищенно, но с недоверием произнес Мефодий.
– Да, именно так, – кивнул Сагадей. – Пусть не восстанавливает, но помогает – точно. Вы – представители высшего человеческого сообщества – были и остаетесь лучшей частью Человечества, хоть последнее время вам не очень везет. Поэтому на кого опираться мне в моих планах, как не на вас?
– Позвольте-позвольте! – усмехнулся акселерат, поглощенный беседой и даже позабывший, что лучшего момента лишить себя языка может уже не представиться. – Однако не стоит забывать, где мы, а где Вселенная! Нет, конечно, то, что ты сказал, – большая честь для нас, и мы просто не можем пройти мимо столь гуманной инициативы, но… Как бы тебе это попонятнее объяснить… В общем, по вашим критериям, мы не то что на силу – даже на хиленькую силенку не тянем. И хоть опирайся на нас, хоть не опирайся – итог получится один.
Сагадей недовольно поморщился, затем вышел за дверь, пробыл где-то четверть часа, после чего вернулся и сообщил:
– Ладно, некогда мне с тобой разговаривать – за мной наблюдают. Ты исполнитель, а потому твое дело исполнять, а не рассуждать. Короче: мое предложение – единственная для вас возможность выжить. Я выпускаю тебя на свободу, ты через семь дней устраиваешь мне встречу со смотрителем Гавриилом. Я буду ждать его ровно полдня в районе большого железного моста через реку. Описывать подробности моего плана я собираюсь лишь ему.
– А чем оправдаешь мой побег? – Мефодия перспектива возвращения к своим немного пугала, и в первую очередь потому, что мало походила на правду. Правда для смотрителей состояла в следующем: акселерат угодил к юпитерианцам, а от них не возвращаются. Доберись Мефодий до смотрителей, и они сразу заподозрят неладное, вполне возможно, что даже не будут проверять исполнителя на вшивость и в связи со сложной обстановкой возьмут и ликвидируют потенциальную угрозу без разговоров.
– Оправдаюсь легко, – пояснил Сагадей. – Подопытное вечноматериальное существо не перенесло серию тяжелых экспериментов и перестало функционировать, в результате чего пришлось от него избавиться.
– А тело? Тело предъявить не попросят?
Сагадей отвел взгляд и, явно испытывая неловкость, проговорил:
– Раньше же не просили…

Все произошло так стремительно, что основательно подумать над произошедшим с ним в последние часы Мефодий смог только на свободе. Неожиданное пленение, последующее ожидание мучительной смерти, когда та представлялась чуть ли не высшей наградой, затем знакомство с довольно приятным в общении – уравновешенным и здравомыслящим – сыном Хозяина Сагадеем… А после совершенно непредвиденное освобождение из юпитерианского плена, что практически соответствовало побегу из Бастилии или Алькатраса!
Сагадей откуда-то принес исполнителю разорванные и на два размера больше, чем следовало, брюки («Извини, исполнитель, больше ничего предложить не могу…»), а затем вытолкал его в какой-то темный коридор – жалкое подобие пресловутого лабиринта «Семь дней Истины», в котором некогда акселерат едва не лишился рассудка. Но перед тем, как захлопнуть за ним тяжелую бронированную дверь, взял один из своих непонятных приборчиков и припечатал его к тыльной стороне запястья Мефодия. Кожу под приборчиком обожгло будто каленым железом.
– Что это ты делаешь?! – возмущенно запротестовал акселерат, одергивая руку, но поздно – на ней уже не ярко, но достаточно отчетливо краснели непонятные выжженные каракули. – Клеймишь меня как своего раба?
– Не болтай ерунды, – ответил Сагадей. – Это знак для смотрителя Гавриила. Заверение в моих честных намерениях. Вот увидишь: он поймет.
Почесывая зудящее запястье, босой и полуголый Мефодий припустил сквозь непроглядную тьму коридоров, следуя лишь своим обостренным чувствам. Полтора месяца в неподвижности здорово выбили его из формы, и с непривычки голова сильно кружилась, но утраченные силы восстанавливались быстро, наполняя исполнителя энергией к жизни с каждой минутой. Чувство голода, самый верный показатель крепости здоровья, терзало желудок, ссохшийся от длительного воздержания и теперь вновь требовательно забурливший.
Аккуратно, чтобы вдруг не скрипнула, Мефодий отворил ржавую дверь, вывалился на свежий воздух и жадно, будто вынырнул на поверхность после долгого погружения, вдохнул его полной грудью.
Темный коридор вывел акселерата в незнакомое место, по крайней мере тот не смог сразу сориентироваться, где очутился. Стояла глубокая ночь, тихая, какая бывает только в глухом лесу. Вот только окружал Мефодия не лес, а город; безмолвный зловещий город с многоэтажными зданиями, в которых не светилось ни одного окна. Улицы города были пустынны, засыпаны битым стеклом, заставлены остовами разбитых автомобилей, перегорожены упавшими фонарными столбами и обрушенными стенами зданий. Холодный ветер жонглировал обрывками газет и полиэтиленовых пакетов, гулко завывая меж высоток.
«Вот занесло так занесло! – подумал Мефодий. – Где же это меня держали? В Грозном, Белфасте или Бейруте?.. Нет, пожалуй, для Бейрута слишком прохладно будет…»
Обойдя здание, из подвала которого выбрался, исполнитель вышел на улицу, судя по ширине проезжей части, бывшую некогда оживленным проспектом. Попавшиеся Мефодию по дороге обгоревшая «Лада» и перевернутая «Волга» сразу дали понять: нет, это и не Белфаст…
Прямо напротив, через дорогу, зияли провалы выбитых витрин большого магазина, а разбросанные вокруг рваные продуктовые упаковки указывали на то, что когда-то здесь находился довольно богатый супермаркет. Голод, острыми клыками грызущий Мефодия изнутри, заставил его направиться туда, где, вероятно, еще можно было разжиться неразграбленным провиантом, а если повезет, и одеждой.
«Высоковольтная» нервная система акселерата, на укрепление которой было потрачено столько смотрительских сил и опять же нервов, едва не перегорела, когда на нее обрушилось очередное потрясение, на сей раз в виде вывески на фронтоне бывшего супермаркета.
«СТРАНА ИЗОБИЛИЯ: все, что вам необходимо, – круглые сутки и в широком ассортименте! – гласила погасшая вывеска, а внизу имелась приписка: – Частное предприятие К. П. Ятаганова».
Так вот почему холодный ветер, дувший Мефодию в лицо, сквозь тяжелую вонь гари и разложившейся человеческой плоти нес в себе нечто такое, что исполнитель узнал сразу, но по причине нереальности происходящего счел наваждением. Запах родных мест; запах, который впитался в каждую клетку тела и, как аромат крепкого дегтя, мог быть опознан всегда. Запах именно этих улиц и этого асфальта, запах сырости захламленных подворотен и бетонной пыли… Тот самый запах, правда уже не несущий в себе выхлопные газы и ароматы дешевой парфюмерии…
Раздавленный, словно пустая яичная скорлупа, Мефодий сомнамбулой проследовал в глубь бывших владений родного брата (где, интересно, Кирилл сегодня? Может, вон там, под развалинами собственного склада?), ничего не соображая, поднял с пола банку тушенки, вскрыл ее руками и прямо пальцами стал выковыривать холодные противные куски мяса. Затем подобрал еще несколько упаковок со всякой всячиной, уселся в уцелевшее кресло кассира, разложил перед собой найденную провизию и, уже не торопясь, принялся за еду. Голод оказался сильнее всех переживаний, вместе взятых.
Если акселерат проявит нужную осторожность, он в любом случае найдет собратьев по оружию или хотя бы тех из них, кто выжил. Раз до сих пор бесхозные продукты вот так свободно валяются по улицам, с голоду он не умрет. Разживется и одеждой.
А что дальше?
Мефодий посмотрел на левое запястье, где алели выжженные Сагадеем непонятные символы. Именно непонятные: исполнителям знакомы все языки и письменности Земли, современные и давно ушедшие в историю; эти же каракули, напоминавшие арабскую вязь, но только выполненные остроугольными ломаными линиями, разобрать было невозможно. Неизвестный язык, который, по заверению Сагадея, должен быть обязательно знаком смотрителю Гавриилу.
А жив ли вообще Гавриил? Вдруг Совет смотрителей и исполнители вступили в неравную схватку с врагом при виде того хаоса, в который миротворцы обратили город? Нет, не должны бы – Гавриил не столь безрассуден, чтобы совершать самоубийство. Прежде всего он мобилизует для решающего удара все силы и выждет момент. Это в его стиле: обдуманно и хладнокровно…
Набив желудок подобно оголодавшему льву, Мефодий, как и лев, чувствовал вполне естественное желание лечь и отоспаться сутки, а то и двое. Однако не требующие отлагательств дела погнали его дальше. Выжженная на запястье надпись беспрерывно зудела, словно требовала, чтобы ее как можно скорее доставили по назначению.

– Кто стреляет? – встрепенулся полковник Мотыльков, когда услышал раздавшиеся неподалеку глухие хлопки пистолетных выстрелов.
– Точно не наши, – отозвался его заместитель подполковник Ерыгин, сидевший с командиром в одном укрытии. – Наших в той стороне быть не должно.
– Земцов! Саенко! – сказал полковник и молча указал двум бойцам в направлении, откуда доносились выстрелы. Мотыльковцы кивками подтвердили, что поняли приказ, и короткими перебежками двинулись вдоль стен домов.
Сегодня Мотыльков и его бойцы чувствовали себя на поверхности планеты не людьми, а пресмыкающимися. Враг был остер на глаз и на ухо, поэтому передвигаться в полный рост по открытым городским пространствам было равносильно самоубийству. Мало того, в небе над Староболотинском постоянно кружили миротворцы-»летуны», которые легко засекали сверху любое движение. В связи с этим рискнувшим выйти из подземелий на поверхность людям приходилось не только постоянно ползать на брюхе, но и заботиться о маскировке, прикрываясь листами жести, тряпьем или рваными картонными коробками.
Утешало лишь то, что основные вражеские силы были стянуты к староболотинским окраинам, поэтому в пределах города столкновения с юпитерианцами можно было при соблюдении осторожности избежать. Но даже заботясь о собственной маскировке, мотыльковцы частенько возвращались из рейдов не все, порой бросая убитых на поверхности и добивая тяжелораненых, лишь бы не угодить в плен и не вывести врага на общину. Особенно тяжко приходилось в первые дни блокады, когда тактика военных действий с противником такого рода только вырабатывалась. Поэтому стрельба была для мотыльковцев крайней необходимостью, поскольку на грохот выстрелов незамедлительно стягивались все юпитерианцы в округе. Вот и сейчас требовалось как можно быстрее проваливать из этого района, однако для Сергея Васильевича оставить в беде собрата-человека или хотя бы не попытаться помочь ему было недопустимо.
Пистолетные хлопки смолкли, но вместо них тут же ударило раскатистое эхо выстрела снайперской винтовки, которой был вооружен ушедший в дозор мотыльковец Саенко. Последовавший за этим короткий прерывистый свист означал, что остальным членам группы следует сниматься с позиций и подтягиваться к дозорным.
Когда Мотыльков, Ерыгин и еще трое бойцов добрались до Земцова и Саенко, тело убитого снайпером Сатира уже погасло, оставив после себя, кроме жалкой кучки пепла, лишь горелый смрад.
– Четвертый! – с гордостью сообщил Саенко, делая на прикладе штык-ножом зарубку. – Прямо в левый глаз. Четвертого и опять в левый! Однако тенденция!
Спасен мотыльковцами был лишь один – рослый мужчина средних лет, военную выправку которого не мог скрыть даже мешковатый засаленный плащ. Всего же до стычки с Сатиром их небольшой коллектив состоял из трех человек, но двоим товарищам спасенного медицинская помощь уже не требовалась: их изрубленные тела были разбросаны неподалеку. Сам спасенный сидел на земле, глядел на мотыльковцев и держал перед собой давно разряженный пистолет.
– Свои! – поспешил успокоить полковник побывавшего на пороге смерти человека. – Спрячь оружие и двигай за нами. Шевелись!
Нервы у спасенного оказались достаточно крепкие, и два раза повторять не пришлось. Поднявшись с земли, он извлек из пистолета пустую обойму, сунул ее в карман, пошарил там в поисках новой и, не обнаружив таковой, чертыхнулся, после чего вернул оружие в кобуру под плащом. Двигался он уверенно, но на всякий случай Земцов бежал рядом с ним, готовый подхватить спасенного, если тот вдруг споткнется. Саенко с трофейной небожительской саблей в руке замыкал ретирующуюся с места стычки компанию.
Стараясь держаться под прикрытием деревьев, беглецы рывком миновали несколько двориков, пересекли детскую площадку и юркнули в подъезд хрущевской пятиэтажки, стойко выдержавшей все перипетии минувших сражений, в отличие от своей более молодой десятиэтажной соседки, разрушенной до основания.
Мотыльковцы действовали четко и, едва группа скрылась в подъезде, как бывший собровец, сержант Зайцев, тут же занял позицию у выхода, а Саенко забрался на несколько этажей выше, дабы с высоты наблюдать за округой.
– Ну что ж, если не возражаете, я хотел бы узнать, кто вы такой и что не поделили с нашими миротворцами, – обратился к спасенному Мотыльков, располагаясь на ступеньках подъезда. После довольно резвой пробежки Сергей Васильевич чувствовал себя превосходно – за прошедший месяц с лишним он неплохо натренировался в этой легкоатлетической дисциплине и даже, по личным ощущениям, стал бегать куда изящнее, чем раньше.
– Вы – командир? – поинтересовался незнакомец, судя по ровному дыханию, тоже неплохой спортсмен.
– Так точно, – ответил Мотыльков. – Руководитель староболотинского отделения СОДИР, а нынче старший Первой общины полковник Мотыльков.
– Майор Прохоренко, – представился в ответ незнакомец. – Сотрудник секретной службы при Президенте. Стеклов и Васильев тоже оттуда… были… Как вы сказали: «Первой общины»?
– Да, именно так: Первой. Все мы теперь по общинам да по пещерам, как первобытные люди… А вы, похоже, до сих пор болтаетесь сами по себе. Кстати, что с Президентом? Погиб?
Прохоренко внимательно посмотрел на полковника, затем на его бойцов, внешний вид которых больше напоминал партизан, нежели солдат действующей армии, потом снова перевел взгляд на Мотылькова.
– Разрешите доложить, товарищ полковник, – наконец произнес он, переходя на официальный тон. – Поскольку мой непосредственный командир полковник Васильев погиб двадцать минут назад, я беру на себя его обязанности и довожу до вашего сведения, что Президент Российской Федерации жив и нуждается в защите вашего подразделения. Надеюсь, вы и ваши люди остаетесь верными Государственной присяге и Уставу, поэтому готовы выполнить свой долг.
Последние слова Прохоренко полковника Мотылькова сильно оскорбили, но виду он не подал, лишь, скрипнув зубами, произнес:
– Безусловно, мы прекрасно помним, кто такой Президент Российской Федерации и что такое Присяга и Устав, так что можете на наш счет быть совершенно спокойны. Ну и где же ваш подопечный?
– Идемте за мной.
Путь до места, где скрывался, как выяснилось, живой и здоровый Президент, занял весь остаток дня. И хоть в доблокадное время Мотыльков прошагал бы это расстояние за пятнадцать минут, нынче приходилось исходить из принципа «тише едешь…».
«Все пузо уже в мозолях, – сетовал в мыслях полковник, ползя по шершавому асфальту и бетонному крошеву. – Скоро бронежилет не потребуется – обрасту роговыми пластинами, как броненосец…»
При первом взгляде на Президента Мотыльков его даже не узнал. Некогда энергичный и жизнерадостный человек, лучезарная улыбка которого была известна на весь мир, сегодня он своим помятым видом больше смахивал на продрогшего бомжа. Президент сидел на корточках возле подвальной стены и был погружен в невеселые раздумья. Лицо его украшала редкая русая бороденка, похожая на ту, какая была у царских писарей из киносказок Александра Роу. Хотя говорить о такой бороде «украшала» – погрешить перед истиной. Президент осунулся, щеки его впали, а плечи понуро опустились. Лишь во взгляде еще оставалось что-то от прежнего, знакомого Мотылькову по телерепортажам и настенным портретам державного лидера.
Полковник вежливо дождался, пока Прохоренко доложит Президенту обо всем случившемся – рейд за продуктами сорвался, двое сотрудников секретной службы, включая ее руководителя, погибли, а самого Прохоренко спасли вот эти представители местной ФСБ… и так далее. Выслушав доклад, Президент лишь сдержанно кивнул – похоже, подобные дурные известия его уже не удивляли.
Прохоренко подал знак Мотылькову, чтобы тот приблизился. Под настороженными взорами двух телохранителей, похоже, ни на шаг не отходивших от Президента, полковник подошел к человеку, за которого некогда голосовал и в порядочность которого искренне верил.
Омраченный плохими известиями, Президент тем не менее нашел в себе силы поприветствовать гостя как подобает. Опираясь на руки телохранителей, он поднялся и предстал перед Мотыльковым уже человеком, не сломленным обстоятельствами, а все еще наделенным властью.
– Здравия желаю, товарищ Верховный Главнокомандующий! – выпалил Мотыльков и, прежде чем пожать протянутую ему руку, четко козырнул. – Разрешите представиться: полковник Мотыльков, руководитель староболотинского!..
– Да какое уж тут «здравие», – перебил его Президент. – Ладно, отставить формальности. Как вас по имени-отчеству?
– Сергей Васильевич.
– Ну здравствуйте, Сергей Васильевич… Присаживайтесь.
Мотыльков уселся рядом с Президентом на кожаный диван, в мирное время оцененный бы не в одну зарплату полковника, а сегодня теряющий свой благородный вид среди обломков кирпичей и подвальной грязи. Бойцы Мотылькова, те, что не остались в охранении, также с позволения Президента расселись вдоль стен и принялись недоверчиво переглядываться с президентскими телохранителями, которых выжило всего пятеро.
– У вас есть радиостанция? – первым делом поинтересовался Президент у Мотылькова.
– Никак нет, – ответил полковник, но, вспомнив, что Президент настаивал на неформальном общении, поправился: – Таковой, к сожалению, не имеем. Все, что мы ни находили, было повреждено электромагнитными ударами… или как они у миротворцев называются.
– Вы можете вывезти меня из города? – задал Президент еще один остро волнующий его вопрос.
– Скорее всего, тоже нет, – снова разочаровал его Мотыльков. – Конечно, мы можем попытаться, но вряд ли у нас это получится.
– Я так и думал… – вздохнул Президент. – Наверное, о почтовых голубях спрашивать будет тоже излишним?
Мотыльков лишь молча помотал головой – какие голуби! И воробьи-то давно из города разлетелись; сегодня в воздухе другие птицы господствуют…
– Все мы в плотно закрытом котле, – пояснил полковник после небольшой паузы. – Нам нельзя не то что выйти из города – даже перемещаться по улицам. Не буду кривить душой: шансов на улучшение обстановки нет. Запасов продовольствия нам должно хватить до весны, однако не потому, что продуктов в избытке, а потому, что многие из нас до весны не дотянут. Больные умирают не столько от недоедания или холода, сколько от безнадежности. У нас остался к приемнику лишь один аккумулятор. Я распорядился включать приемник раз в день на полчаса, не больше. Из того, что мы слышим, утешительного мало. Миротворцы организовали в Староболотинске своеобразный анклав, цели их неясны. Вступать с ними в схватки или переговоры бесполезно. Любая попытка прорваться через оцепление обречена: самолеты падают, спасательные команды гибнут. В мире уверены, что вы также погибли. Я лично слышал по радио, как кое-кто из правительства уже поговаривает о ядерном ударе.
– Мерзавцы! – невольно вырвалось у Президента. – Я догадываюсь, у кого там руки чешутся!.. Проклятье, вот так влипли мы. «Братья по разуму»! Эти космические авантюристы обули нас как самых натуральных простофиль!.. Простите, Сергей Васильевич, мою несдержанность, просто накипело…
Мотыльков махнул рукой: дескать, что я, не понимаю, вы ведь тоже, в конце концов, человек.
– Всегда ждали или друзей или врагов, – продолжал Президент. – Или дружба навек, или сразу вторжение и война. Третьего не дано! Кто бы мог подумать, что все так обернется… А как они нас рефлезианцами запугивали! Знать бы еще, зачем они это делали…
Президент замолчал.
– Вам нельзя здесь оставаться, – заметил Мотыльков. – Охрана у вас слабая, к тому же неосторожная. Вы должны немедленно перебираться в нашу общину – так будет надежнее.
– Безусловно, вы правы, Сергей Васильевич, – согласился Президент. – Да и куда нам еще идти? Надеюсь, мы с ребятами не слишком вас обременим.
– Ну что вы! Наоборот, сочтем за честь!..

Мефодий пробрался почти через весь Староболотинск, пока сумел обнаружить в опустевшем городе первых живых людей. Заметив в окнах одного некогда респектабельного магазина копошение, акселерат затаился, но, убедившись, что это не Сатиры, решился подойти и поприветствовать сограждан – авось не прогонят да новости расскажут.
Трое парней связывали в тюки теплые вещи. Все они были вооружены, а один из них поглядывал то на улицу, то в небо. Элегантные шубы, среди которых попадались довольно дорогие и шикарные, правда, уже изрядно попорченные пылью, паковались ими словно благотворительные дары жертвам какого-нибудь землетрясения. Было очевидно, что парни занимаются этим не ради наживы, а всего лишь в преддверии грядущих холодов.
Акселерат мог подкрасться к парням незаметно, но решил, что они могут истолковать его поведение неправильно. Поэтому он высунулся из-за укрытия и вполголоса окликнул того из добытчиков, что наблюдал за округой.
– Ты из какой общины? – так же негромко поинтересовался тот у исполнителя.
– Я сам по себе, – честно ответил Мефодий, поскольку, чтобы убедительно врать, надо было знать о сегодняшних городских порядках хотя бы минимум правды. Мефодий не знал и этого минимума. – На подножном корме. Пока не решил, к кому прибиться.
– Дурак ты, приятель, – ответил наблюдатель, к которому уже подошли заинтересованные разговором товарищи. – Все одиночки мрут как мухи, только сегодня на трех покойничков напоролись, таких же, как и ты, независимых. Спортом занимался? Ползать-стрелять умеешь?
– Да оттарабанил когда-то два года в пехоте. – На этот раз акселерату пришлось соврать, но лишь в целях лучшего взаимопонимания с теми, кто, похоже, и ползал, и стрелял отменно.
– А коли так, тогда айда к нам! – ввязался в разговор второй добытчик. – Васильичу бойцы нужны: лишний боец – он и себя, и еще десять ртов прокормит. Оружием обеспечим, раз своего нет.
– Заметано! – Мефодий показал большой палец и, внимательно осмотрев небо над головой, перебежал из укрытия к общинникам.
– Набирай еще один тюк, – распорядился третий добытчик. – Только не очень большой, а то в лаз не пройдет.
Акселерат подчинился, завернул две длиннополые шубы в третью и последовал за новыми друзьями куда-то в глубь квартала. По пути к ним присоединился еще один добытчик, под отросшей шевелюрой которого Мефодий опознал некогда стригшегося под ноль своего старого знакомого.
– Колян! – воскликнул Мефодий. – Какими судьбами! Не забыл меня?
Память у Коляна – в прошлом телохранителя Виктора Игнатьевича Тутуничева, или просто Тутанхамона, соседа Мефодия по подъезду, – тоже оказалась неплохая.
– А-а-а, рисова-а-альщик! – протянул он, только непонятно, обрадованно или, наоборот, недовольно. – Как же, помню-помню! Покойный Игнатьич твою мазню шибко уважал.
– Покойный? – удивился Мефодий. Смерть Тутанхамона огорчить его, разумеется, не могла, но все равно, «покойный Тутанхамон» – звучало непривычно. – Так, значит, ты теперь вроде как ронин, получается? А от чего же скончался солнцеликий Тутанхамон?
– Не Ронин я – Сидорчук моя фамилия! – обиделся Колян, познания которого в зарубежной истории из-за специфики предыдущей профессии были ограниченными. – А Игнатьич – царство ему небесное! – аккурат в день начала этой большой разборки и прибрался. Мы тогда за городом были, подальше от суеты. Игнатьич как раз со своей кралей на даче уединился, когда самолет прямо на дачный поселок рухнул. Мы его с пацанами в машине ждали, вдруг удар, огонь, дым… Я один выжил – меня из машины в открытую дверцу выбросило. Когда очнулся, уже погасло все. Труп Игнатьича лишь по золотым коронкам опознал – обгорел он до костей…
– Да, не очень удачный выдался у вас вечерок, – посочувствовал исполнитель. – Ну да хоть умер твой шеф в объятиях красавицы, а не от фугаса в лифте – все солиднее.
– Вот тут ты, рисовальщик, прав, – согласился Колян. – Всем нам бы так, как он, окочуриться; нет же – подохнем теперь, как крысы на помойке…
– Типун тебе на язык! – обернувшись, шикнул на него один из добытчиков. – Мелешь всякую ерунду, да еще под руку!
– Что, думаю, теперь делать, как быть, куда податься… – продолжал Колян, не обратив внимания на упрек товарища. – Потом пацанов Васильича встретил. Он тоже мужик справедливый оказался. Пусть и мент бывший, но справедливый! Понятия у него железные, почти как у Тутанхамона, а то и пожестче. «Из братвы?» – прямо в лоб меня спрашивает, когда я к нему в бойцы стал напрашиваться. «Врать не буду – оттуда! – говорю. – Ваши же ребята меня не единожды мордой в асфальт и тыкали!» – «Ну а раз в братве состоял, то, значит, за слова свои отвечаешь?» – спрашивает опять. «Отвечаю», – соглашаюсь. «Можешь дать мне слово, что будешь служить нашей общине так же, как Тутанхамону?» – «Могу», – говорю. «Значит, верю!»… Так и сказал: «Верю!» Мне сказал – у кого за плечами срок за грабеж! Вот какой наш Васильич! Авторитет!..

«Авторитет» этот, однако, при виде исполнителя несколько стушевался, что было заметно даже со стороны. Мотыльковцы недоуменно посматривали на встретившего Мефодия полковника и не могли понять, отчего их командир так растерян.
– Мне надо с вами поговорить, Сергей Васильевич, – попросил Мефодий. – Желательно наедине.
Мотыльков молча кивнул и указал рукой на противоположный конец бомбоубежища, которое было построено еще при советской власти специально для членов обкома компартии. Теперь в этих неприступных и сокрытых глубоко под землей бункерах обитала Первая община.
Полковник и Мефодий уединились в насосной, где стояли ручные и моторные помпы, качающие воду из пробуренных прямо в бомбоубежище скважин. Помпы работали отвратительно, моторные не работали совсем – видимо, от времени пришли в негодность поршни. Но путем некоторых усилий бочку-другую воды в сутки с помощью них можно было выкачать.
– Долго же вас не было, – посетовал агент Сергей после того, как затворил дверь насосной. – Я уж думал, больше не придете. Какие новости за периметром?
– Должен вас огорчить, Сергей Васильевич, – ответил Мефодий. – Я пришел не из-за периметра. Все это время я был здесь… неподалеку.
– Вы без оружия? – удивился Мотыльков, осматривая надетый на исполнителе грязный ватник, который ничем не напоминал элегантные исполнительские куртки со встроенными слэйерами.
– Я попал в серьезную передрягу и еле унес ноги, – в общих чертах проинформировал акселерат руководителя Первой общины. Говорить полковнику о том, что он побывал в плену, не следовало – нечего вгонять агента в ненужные подозрения. – Теперь ищу смотрителя Гавриила, но, как уже понял, вы мне в этом вопросе не поможете.
– Не помогу, – подтвердил Мотыльков. – Последнего из ваших я видел аккурат перед войной. Поэтому даже не подскажу, где их сегодня искать.
– Все ясно, – огорчился Мефодий. – Что же поделаешь… Ладно, отыщем. Как вообще тут у вас дела, как настроение?
– Выживаем помаленьку. Детям только плохо: им ведь солнце надо, свежий воздух да витамины… А позавчера на поверхности с Президентом встретились.
Последние слова Мотыльков произнес таким невозмутимым тоном, будто сообщал, что ел сегодня на завтрак.
– Вы имеете в виду Президента России? – уточнил Мефодий, поскольку речь могла идти о президенте какого-нибудь крутого банка или фонда.
– Конечно, России, чего же еще? – ответил Мотыльков. – Выжил, повезло ему… Понятия не имел поначалу, что мне с такой важной персоной делать, но Президент сам предложил: оказывается, он неплохой переводчик – три языка знает. У меня ведь здесь иностранцев хватает, а хороших переводчиков нет, поэтому тяжело с басурманами общаться.
– Может, я чем помочь смогу? – предложил акселерат, вспоминая, как шагал сюда по бомбоубежищу между расположившимися на бетонном полу людьми всех возрастов. Были среди них закутанные в одеяла пенсионеры, чумазые заплаканные дети, угрюмые работяги, подавленные интеллигенты и даже бизнесмены, прежний лоск которых сошел с них, как эмаль с ведра, что использовалось для переноски щебня.
– Да, можете, – подтвердил Мотыльков, и командная сталь в его голосе сменилась усталым тоном обыкновенного человека. – Поскорее найдите своих и разрешите проблему раз и навсегда. Люди гибнут, а все, на что мы способны, так это лишь дать им продержаться еще какой-то срок. Страшно представить, что будет, если вдруг сюда ворвутся Сатиры. Две-три минуты, и нам конец…
– Сделаем, Сергей Васильевич, – ответил Мефодий, стараясь, чтобы слова его прозвучали как можно более обнадеживающе. – Никто о вас не забыл. Наведем порядок, вы только держитесь…

У народов Востока существует одно наблюдение, гласящее, что, если гора не сходит с места и не идет к Магомету, значит, Магомету ничего не остается, как выдвинуться к горе самому. В истории не осталось упоминаний о том, имелись ли случаи обратного, но то, что произошло в бункерах убежища Первой общины, можно было с полной уверенностью отнести к таковым.
В роли покладистой горы выступил смотритель Гавриил, правда, выступил невольно, поскольку изначально шел на встречу вовсе не с «Магометом»-Мефодием. Тем не менее Глава Совета и акселерат столкнулись практически в воротах бункера, когда первый пытался войти в бомбоубежище, а второй – выйти на поверхность.
Из донесений исполнителей-разведчиков смотритель Гавриил знал, где приблизительно искать общину агента Сергея; вычислить ее точное месторасположение для знакомого с городом Главы Совета было задачей несложной. Выдав себя за бесприютных бродяг-иностранцев, Гавриил и Иошида были обнаружены дозорными Первой общины и препровождены ими в место ее нынешней дислокации.
Исполнитель мог разминуться с Гавриилом и потратить потом на его розыск не одни сутки, если бы ушел из общины сразу после разговора с полковником. Остаться его вынудило желание поискать среди общинников брата Кирилла и его жену Раису. К своему глубокому разочарованию, родственников Мефодий не нашел, но задержка все равно получилась не напрасной.
Гавриил, Иошида, Мефодий и Мотыльков опять очутились в насосной, которую агент Сергей уже привык использовать для проведения приватных бесед.
– Замри на месте, малыш! – распорядился Гавриил, как только акселерат переступил порог насосной. – Замри, не двигайся и даже не дыши!
Мефодий безропотно повиновался (разве что дышать не прекратил), поскольку подозрительность смотрителей была оправдана: акселерат вернулся оттуда, откуда еще ни один из исполнителей не возвращался. Тем более вернулся после полуторамесячного отсутствия, за время которого с ним могли сделать все, что угодно.
Возникла заминка, причин которой не понимал лишь агент Сергей. Для него было удивительно, почему вдруг смотрители так настороженно встретили своего бойца, причем далеко не самого последнего.
Глядя на Главу Совета, Мефодий догадался, что Гавриил просто-напросто боится наладить с ним телепатический контакт, закономерно опасаясь, что мозг исполнителя может быть нашпигован разными опасными сюрпризами. Смотритель Иошида и вовсе напоминал приготовившегося к броску хищника, буравя акселерата своими узкими азиатскими глазами.
Мефодий открыл было рот, собираясь начать оправдания, но Гавриил властным жестом заставил его замолчать.
– Ни слова! – велел он, после чего отдал приказ Иошиде: – Держите его как можно крепче. Так, чтобы даже пикнуть не смог. А я все-таки попробую установить контакт.
– Рискованно, – заметил Иошида. – А вдруг его мозг – заряженная бомба? Поэтому хоть держи его, хоть не держи…
– Тогда что же вы предлагаете?
– Может, все-таки дадим ему слово?
Слово взрывоопасному акселерату дали. Мефодий никогда не отличался красноречием, но сегодня он был в ударе, стараясь придать своему оправдательному монологу как можно больше убедительности, – еще бы, ведь решалась его дальнейшая судьба.
– Складная история и довольно неожиданная, – подытожил рассказ исполнителя Гавриил. – Может статься, что она действительно правдива. Вот если бы ты сказал, что сбежал, тогда бы я точно не поверил… А ну-ка покажи надпись!
Акселерат поднял ладонь, развернул ее внутренней стороной к смотрителям, будто приветствуя, и шагнул навстречу, но бдительный Иошида тут же остановил его легким гравиударом, припечатав спиной к ржавым водопроводным трубам.
– Не так шустро! – сверкнул глазами телохранитель Главы Совета. – Просто покажи, и все.
– Ты знаешь, что там написано? – поинтересовался Гавриил у Мефодия после того, как изучил замысловатый иероглиф Сагадея. Исполнитель помотал головой. – Смотритель Иошида, продолжайте удерживать акселерата, а я, пожалуй, рискну и перепроверю его легенду в его воспоминаниях…
И, не дожидаясь обычных возражений Иошиды, приступил к телепатическому исследованию памяти исполнителя.
Видя повышенную мнительность командования, Мефодий тоже невольно стал побаиваться сюрпризов, какие он мог, сам того не желая, принести из юпитерианского плена. Однако, ко всеобщему облегчению, все обошлось, и исследование памяти прошло как и десятки раз до этого.
Гавриил подал знак Иошиде, и тот сначала ослабил захват, а затем отпустил Мефодия окончательно. Только теперь Глава Совета осмелился подойти к акселерату и взять его за руку, но не для дружеского рукопожатия, а для того, чтобы получше изучить выжженное на его запястье послание. Следом за ним воспоминания исполнителя и таинственные знаки изучил Иошида. Он и высказал первым свое мнение:
– Хорошо, согласен: акселерат чист. Но ведь его просто могли использовать как источник заведомо ложной информации. Не собираетесь же вы на самом деле идти на эту встречу?
– Собираюсь, – сказал Гавриил. – И обязательно пойду. Никто меня не остановит – ни ты, ни Совет.
Иошида тяжко вздохнул и, ни слова не говоря, отвернулся – он мог только советовать, приказывать Главе Совета он не имел права. Гавриил же, как назло, советов Иошиды – вполне разумных с любой точки зрения – слушался редко.
– Мы уже однажды согласились на переговоры, – напомнил Иошида. – Ни к чему хорошему это не привело. Не приведет и на этот раз. Все это или очередная разведка, или новая провокация.
– Но в прошлый раз нам не делали столь недвусмысленных подарков, – возразил Гавриил. – И если Сагадей передал нам действительно то, что я вижу, думаю, немного доверять сыну Хозяина мы можем.
– Вы как хотите – доверяйте или не доверяйте, но проверяю подлинность его подарка я! – попытался настоять на своем Иошида.
Впрочем, по этому вопросу Глава Совета нисколько не возражал.
– Сергей Васильевич, – обратился Гавриил к скромно притулившемуся у стены и с любопытством следившему за происходящим Мотылькову. – Понимаю жестокость своей просьбы, но мне потребуется из ваших рядов один доброволец для проведения рискованного опыта.
– Разрешите мне! – без колебаний выпалил полковник. – Мой заместитель достаточно организован, чтобы в случае чего руководить общиной вместо меня.
– Вы смелый человек, Сергей Васильевич, но должен отклонить вашу кандидатуру, – произнес Гавриил. – Сейчас нами, а точнее, смотрителем Иошидой будет проделана уникальная работа. В ее ходе он попробует взломать юпитерианскую блокировку на телепатическом канале доступа к мозгу землекопа. Мы, конечно, рады бы взять вас добровольцем, но, как помните, на вашем мозге в свое время эта блокирующая аномалия никак не отразилась. Поэтому сами понимаете… Повторяю – опыт рискованный. Я не рекомендовал бы направлять на него незаменимых людей.
Мотыльков пробурчал «ладно» и удалился.
– Итак, малыш, судя по твоим воспоминаниям, месячишко у тебя выдался не из лучших, – произнес Гавриил, вроде бы вновь обретя к акселерату прежнее доверие.
– У вас, я вижу, он прошел еще отвратительней, – отозвался Мефодий и сразу же поинтересовался: – Я сильно навредил своим провалом? Никто не пострадал?
– Никто, кроме «комендантов», но их гибель не на твоей совести, а на моей, – ответил Гавриил. – А друзья твои в полном порядке, разве что переживают о тебе сильно. Рвутся в бой, чтобы отомстить. Так что, надеюсь, твое появление не очень остудит их боевой пыл.
– О моей родне ничего не известно? – исполнитель спросил это без особой надежды, но, как и ожидал, получил в ответ лишь молчание. – Что ж, ясно… Тогда разрешите еще вопрос: вы решили ломать юпитерианскую блокировку, основываясь вот на этом?
И он указал себе на запястье.
– Совершенно верно, – подтвердил Гавриил. – Это код, причем код от самого создателя блокирующей аномалии. И если он не липовый, значит, Сагадей и впрямь может быть на нашей стороне. Сын Хозяина придумал неплохую идею, чтобы засвидетельствовать искренность своих намерений…
На роль этакого подопытного кролика Мотыльковым был отобран хорошо знакомый акселерату Колян. Бывший охранник Тутанхамона слабо понимал, что от него хотят, впрочем, никто ему ничего объяснять не стал. Коляна усадили на табурет, Иошида встал напротив, а Гавриил пристроился сбоку, готовый в случае чего обездвижить подопытного легким гравиударом. Мотыльков и Мефодий остались топтаться возле выхода.
– Повторите код! – приказал Гавриил Иошиде, желая удостовериться, что тот как следует расшифровал порядок декодировки на руке исполнителя. Посредством телепатии Иошида повторил, после чего удовлетворенный Гавриил дал добро на процедуру.
Процедура продлилась несколько секунд. Поначалу ничего интересного не происходило: Иошида просто глядел Коляну в глаза, а тот столь же пристально пялился на Иошиду, и язык его явно чесался ляпнуть что-нибудь наподобие «какого черта зенки вылупил?». Но присутствие полковника удерживало Коляна от оскорблений.
Потом мотыльковца передернуло, будто от стопки противной дешевой водки, он часто заморгал, а когда немного пришел в себя, то вежливо, насколько умел, полюбопытствовал:
– Что за шутки, мужики? Я к вам на реальное дело или на гипноз подписывался? Тебе, узкоглазый, вообще что от меня надо?
Иошида на «узкоглазого» не обратил внимания, повернулся к Гавриилу и доложил:
– На этом все. Разрешите тест?
– Разрешаю.
Иошида ухмыльнулся и, отойдя от Коляна на три шага, подчеркнуто вежливо попросил:
– Николай Поликарпович, не будете ли вы так любезны поцеловать мои ботинки?
Расчет Иошиды оказался верным: услыхав подобное, Колян переменил цвет лица на ярко-вишневый, сощурил глаза уже, чем у самого Иошиды, и, видимо по старой привычке распустив пальцы веером, подскочил со стула:
– Что ты сказал? Да я тебя, ублюдок, сейчас самого!..
Наверняка Колян хотел заставить Иошиду тоже совершить нечто унизительное, однако смотритель даже не вздрогнул, лишь взгляд его стал холоден и неподвижен, как у статуи.
Через мгновение произошло следующее: ничего не соображающий Колян стоял на четвереньках, словно богомолец, и недоуменно разглядывал носки ботинок Иошиды. Смотритель все-таки проявил к Николаю Поликарповичу уважение и не заставил того лобзать собственную обувь, хотя без труда мог его к этому принудить.
– Усмирительный сигнал работает как подобает! – не скрывая радости, сообщил Иошида. – Однако продолжим. Теперь тест на работу памяти. Сядьте обратно, Николай Поликарпович!
Колян, донельзя озадаченный и одновременно смущенный своим поведением, неуверенно поднялся с пола и уселся обратно на табурет.
– Скажите, вы помните какие-нибудь стихи? – спросил у него Иошида. – Не сочтите за труд, процитируйте что-нибудь из последнего, вами прочитанного.
То и дело нервно дергая конечностями, видимо пытаясь-таки преодолеть свою непонятно откуда взявшуюся покорность, Колян наморщил лоб, воздел глаза к потолку и, повинуясь просьбе смотрителя, продекламировал:
– Это… Вот из последнего. Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты…
И Колян усердно, словно школьник у доски, рассказал присутствующим пушкинское стихотворение от начала до конца, после чего тут же взялся за некрасовское «Однажды в студеную зимнюю пору…», но был тактично прерван.
– Большое спасибо, достаточно, – улыбнулся Иошида. – Мы просто потрясены!
Кто был действительно потрясен, так это не смотрители или Мефодий, а Мотыльков, на лице которого застыло искреннее удивление, и, судя по всему, застыло надолго.
– Что ж, Николай Поликарпович, можете идти, – отпустил наконец Коляна Гавриил. – И последняя просьба: вы тотчас же забудете все, что пережили здесь.
Колян потряс головой и потер глаза, словно очнулся от дремоты, некоторое время постоял в нерешительности напротив Мотылькова, после чего настороженно спросил:
– Так это… я не понял: зачем вообще звали-то?
– Спасибо, Николай, необходимость в твоих услугах уже отпала, – ответил ему Мотыльков. – Можешь получить у Зинаиды Ивановны банку сгущенки за беспокойство.
– Да ладно, Васильич, разве это беспокойство, – отмахнулся Колян и вышел, даже не подозревая, что пять минут назад стал первым землекопом на планете, мозг которого был полностью освобожден от последствий юпитерианского вмешательства.

Гавриил запретил Мефодию появляться среди товарищей по оружию до тех пор, пока не выяснится, чем закончилась встреча Главы Совета с Сагадеем. Сделано это было по простой причине: не хотелось привлекать к «воскресшему из мертвых» исполнителю внимание смотрителей, поскольку переговоры с юпитерианцем, по задумке Гавриила, не имели права сорваться из-за каких-нибудь очередных разногласий внутри Совета. Разногласия при обсуждении вопросов такого рода должны были возникнуть неизбежно.
Оставив Мефодия в общине Мотылькова, Гавриил тем не менее проявил к вернувшемуся из плена чуткость и под видом наблюдателей прислал сюда же Кимберли и Мигеля. Попутно он снабдил их задачей отыскать место, где юпитерианцы могут скрывать имеющий форму дерева Усилитель. Глава Совета не рассчитывал, что Сагадей выдаст ему эти сведения.
Непонятно, кто обрадовался неожиданной встрече больше – Мефодий или его друзья, поскольку для первого они свалились как кирпич на голову, а для вторых появление давно всеми похороненного акселерата было равноценно падению на голову бетонной плиты.
– Ты уверен, что с тобой все в порядке? – этот вопрос Кимберли задавала Мефодию уже два дня кряду – ровно столько, сколько прошло с момента их встречи. Кимберли ходила за ним как привязанная и, кажется, до сих пор считала его галлюцинацией, которая может вот-вот улетучиться. И хотя акселерат ощущал себя абсолютно нормальным, стоило ему только кашлянуть или потереть виски, и его подруга была тут как тут с вопросами о самочувствии. Это Мефодия немного нервировало, но виду он не показывал – волнения Кимберли были вполне объяснимы.
Старый боевой товарищ и наставник акселерата Мигель, разумеется, за ним не бегал и особо не докучал, но также был рад, хотя, подобно Ким, не очень-то верил в «воскрешение» Мефодия.
– Что-то я не пойму: ты к нам на побывку или насовсем? – язвительно поинтересовался Мигель после того, как они с Ким выслушали краткую историю похождений господина Ятаганова.
– Да иди ты! – обиделся Мефодий. – На меня и так теперь долго будут коситься. Хоть ты поимел бы совесть!
– Не дуйся, – хлопнул его по плечу Мигель. – Раз Гавриил тебе поверил, значит, поверю и я, а ты, кроме меня, никого больше не слушай.
Разведывательную вылазку решили провести втроем, хотя акселерат настаивал на том, чтобы Кимберли воздержалась от выхода на поверхность. Но Ким, похоже, поклялась себе больше ни за что не отпускать Мефодия одного, и разубедить ее идти в город оказалось так же непросто, как и Главу Совета отказаться от встречи с Сагадеем.
Хмурый проводник-мотыльковец длинными подземными переходами довел исполнителей до станции метро «Парк имени Розы Люксембург», где пообещал дождаться их возвращения. Но Мефодий отправил его назад, заверив в том, что весь путь был выучен ими назубок.
Исполнители поднялись по застывшим и уже начинающим ржаветь эскалаторам и с опаской вышли на поверхность, помня все наставления агента Сергея о технике безопасности при проведении разведдеятельности в населенном пункте Староболотинск.
Город покрывали первые хлопья осеннего снега. И хоть снег этот по всем признакам должен был вскоре растаять, холодный промозглый ветер не позволял уверовать в подобный прогноз до конца.
– Кто из вас что-нибудь понимает в вопросах пересадки деревьев? – поинтересовалась Кимберли на очередной остановке после перебежки между укрытиями. – Я не из любопытства, просто это могло бы нам сейчас здорово помочь.
– Что там понимать, – пожал плечами Мигель. – Выкопал, перетащил и снова закопал. Лишь бы корни не повредить.
– Мои родители – садоводы, – ответил Мефодий, – правда, они в основном кустами разными занимаются, но суть одна. Так вот, пересадка – дело довольно хлопотное и грязное. Главное, чтобы условия роста на новом месте хотя бы примерно соответствовали старым. Поэтому порой приходится даже землю, в которой раньше росло дерево, перетаскивать вслед за ним.
– Ну, о таких тонкостях юпитерианцы вряд ли задумаются, – заметила Ким. – А вот об элементарной идентичности условий они догадаться могут. Итак, значит, двигаем в парк?
– В парк, – в один голос подтвердили Мефодий и Мигель.
Главный староболотинский парк, и ранее в холода не отличавшийся многолюдьем, теперь вовсе смотрелся обыкновенным островком дикой природы, словно горная долина зажатым между окружающими его квадратными хребтами десятиэтажек. О том, что когда-то это был все-таки культурный парк, а не лес, свидетельствовали лишь прямые аллеи, торчащие тут и там скамейки, ряды павильонов да рухнувшее набок гигантское колесо обозрения, в стальных каркасах которого запутались обломки врезавшегося в него истребителя. Сегодня эти остатки цивилизации были обильно запорошены снегом и потому на фоне голых серых деревьев почти не выделялись.
– Кругом белым-бело, а мы без маскхалатов, – пробормотал мастер, обозревая безлюдный парк из-за чугунной ограды. – Может, запустим туда одного акселерата? Мне кто-то говорил, что снаряд два раза в одну воронку не попадает, и если это правда, бояться Мефодию там нечего.
– Ни за что! – воспротивилась Кимберли, которой идея Мигеля не понравилась куда больше, чем самому акселерату. – Не знаю, как снаряды, а вот из плена два раза живым точно не отпускают. Если хочешь пощекотать себе нервы, иди в парк сам!
– Ух, какая ты сегодня грозная! – ухмыльнулся Мигель. – Да я только предложил… Ладно, пойдем поищем поблизости магазинчик с одеждой и затаримся какими-нибудь неброскими шмотками, авось мотыльковцы не все растащили…
– Не надо никуда ходить, – заявил Мефодий. – Зачем заниматься поисками вслепую, если есть возможность сначала осмотреть парк целиком?
И он кивнул в сторону одиноко возвышающегося на фоне типовых десятиэтажек высотного здания в городе, сооруженного всего пару лет назад и относимого к разряду элитных. Если бы не стеклянные витражи, здание чем-то напоминало бы увеличенную до абсурда одну из башен Московского Кремля. Верхняя треть башни плавно сужалась и образовывала под конусообразной крышей смотровую площадку, откуда проживающий в поднебесье счастливчик мог любоваться не только улицами Староболотинска, но и панорамой его окрестностей.
Лучшей точки для наблюдения за парком в округе не имелось.
Предложение Мефодия было поддержано единогласно, и уже через четверть часа троица исполнителей стояла возле высотки у распахнутой настежь бронированной двери подъезда, в доблокадные времена открывавшейся далеко не перед каждым посетителем.
– Лифт, конечно, не работает, – проворчал Мигель, констатируя очевидный факт. – Опять старику суставами по лестнице скрипеть!
В отделанном мраморными панелями вестибюле и дальше, на устланной пропыленными коврами лестнице, стоял тяжелый смрад. Источали его несколько давно окоченевших человеческих тел, полуобглоданных не то одичавшими собаками, не то другими животными; неизвестно, какое зверье бродило ныне в городе – зоопарк Староболотинска считался некогда одним из крупнейших в России. Аналогичную картину сегодня можно было встретить в любом здании – Мефодий знал это от уже успевшего изучить город Мигеля.
Чем выше поднимались исполнители по лестнице, тем меньше попадалось им взломанных дверей и разграбленных квартир – все необходимое для жизни пока встречалось на земле, поэтому мало кому из добытчиков общины приходило в голову взбираться на столь головокружительную высоту. На верхних этажах царил почти идеальный порядок: тел не встречалось, стекла были целы, двери квартир аккуратно заперты, будто их хозяева разъехались по делам в начале рабочего дня.
Для проникновения в роскошные апартаменты, полностью занимающие последний этаж, потребовалось вскрыть слэйерами железную решетку, за ней – бронированную дверь, и только потом, раздвинув бамбуковые гардины, исполнители переступили порог осиротевшего жилища, для которого даже термин «элитное» был довольно скромным.
– Есть кто дома? – на всякий случай выкрикнул Мигель из прихожей, но ответом ему стало лишь завывание ветра за огромными, от пола до потолка, окнами.
Квартира пустовала, как и остальные.
Не став задерживаться в квартире, исполнители по винтовой лесенке забрались на примеченную ими с земли смотровую площадку, в действительности оказавшуюся намного просторнее, чем ожидалось. Это была даже не площадка, а целая комната отдыха с мягкими креслами, бильярдом и стенным баром. Для удобства наблюдения можно было выйти на маленькую открытую террасу, отделенную стеклянной дверью. Однако исполнители решили, что таким образом могут ненароком привлечь внимание юпитерианцев, снующих в небе над Староболотинском, как слепни над взмыленной лошадью. Посему ограничились лишь тем, что слегка приоткрыли ведущую на террасу дверь.
С этой точки Парк имени Розы Люксембург просматривался почти весь, за исключением скрытой выступом террасы ближней его части, но исполнители уже успели исследовать ее на земле через прутья ограды. Все, что находилось внизу, выглядело неестественно мелким, даже лежащее на боку колесо обозрения казалось отсюда чем-то вроде шестерни от велосипеда, а уронивший его истребитель – блестящим самолетиком с петлицы десантника. Деревья и вовсе сливались в однородную серую массу, запорошенную поверх бледно-белой вуалью снега.
– От нас всю жизнь скрывали, каков он, этот таинственный Усилитель, – с грустью проговорил Мигель. – Сколько моих друзей погибло, так и не узнав, за что, собственно говоря, они сложили головы… Вот бы удивились, когда я им рассказал бы!
Затем Мигель принялся ворчать, что, дескать, вот была бы потеха, если бы спиленный Усилитель вдруг уехал на экспорт за границу или того хуже – разошелся на матрешки да балалайки. Мефодий не стал слушать брюзжание наставника, а обострил зрение и принялся дотошно изучать каждый квадратный метр парка, в котором он некогда изобразил на бумаге множество сограждан-староболотинцев.
Ближе к центральной части парка на свежевыпавшем снегу встречались следы, которые лишь при невнимательном рассмотрении можно было принять за человеческие. Следов наблюдалось несколько пар, и были они поразительно схожи не только формой отпечатков, но и одинаковой косолапостью. Следы правых ступней ничем не отличались от следов левых и отстояли друг от друга куда шире, чем у обычного землянина. Казалось, будто отдельную пару следов оставил не один двуногий субъект, а парочка прыгающих в обнимку одноногих.
Вскоре удалось засечь и обладателя столь неординарных нижних конечностей. Им оказался не кто иной, как кривоногий Сатир, шастающий между деревьями с уродливой саблей на плече. Вскоре за Сатиром в том же направлении проковылял его собрат, а за ним еще один и еще…
Сатиры передвигались по парку не группой, а поодиночке, явно совершая патрулирование территории, ибо чем еще можно было истолковать такое их поведение? Ноябрьский холод юпитерианцев не беспокоил. Надеты на них были все те же комбинезоны, что и летом. Интересная деталь: в материальной форме Сатиры дышали воздухом, как люди, однако пар при этом не выдыхали. Складывалось впечатление, будто по аллеям шагали не живые создания, а восставшие из могил мертвецы.
– Заметил что-нибудь? – спросила Кимберли, устраиваясь рядом с Мефодием возле приоткрытой двери на террасу.
– Вижу охрану, но не могу определить объект охранения, – ответил Мефодий. – Хотя если присмотреться… Дерево было высажено в грунт недавно, значит… Кажется, нашел что-то похожее!
Мигель, в данный момент заинтересованный не столько поиском Усилителя, сколько содержимым стенного бара, при возгласе Мефодия «нашел!» тут же очутился возле окна.
– Где? – в нетерпении засуетился он, выглядывая наружу поверх плеча акселерата. – Вон то, корявое, что неподалеку от третьей аллеи?
– Нет, на полсотни метров левее…
– Ты имеешь в виду небольшую сосну с пушистой верхушкой?
– Это не сосна, а кедр, – поправил Мигеля Мефодий. – Или тебе Гавриил в памяти что-то особенное нарисовал?
– Откуда я знаю, что именно он мне нарисовал!.. Елка, сосна, кедр – какая разница… Вообще, есть что-то общее, хотя дерево, что рядом растет, тоже вроде на Усилитель смахивает.
– Но возле него нет нарытой земли! А возле этого посмотри: кучи, словно бульдозер поработал. Но самое главное – кругом снег, а вокруг нашего кедра ни снежинки. Снег рядом с ним тает! О чем это говорит?
– Энергетическое поле! – догадалась Кимберли.
– Ну хорошо, пусть твой кедр – это Усилитель! – согласился Мигель. – Охрана вокруг, земля накопана, снег не липнет… Думаю, нет смысла идти вниз и перепроверять, а потому будем считать, что нашли. Чем не повод это дело отметить? Я тут в баре бутылку «Кристалла» уже распечатал, давайте, что ли, по бокальчику?
Никто не возражал.
Мефодий сидел на диване в роскошных апартаментах, темных и холодных, как чертоги Снежной Королевы, и в компании друзей попивал шампанское. Изредка он бросал взгляд за окно, где снежные хлопья ложились на голые ветви деревьев, среди которых «древо познания Добра и Зла» не выделялось почти ничем.
«Действительно странно, – думал Мефодий. – Вот она, тайна тайн, прямо передо мной! Не на нее ли я мечтал взглянуть хотя бы одним глазком? Взглянул… И почему, когда сбываются мечты, внутри образуется такая пустота? Чтобы там могла поселиться следующая мечта? Ну да, свято место пусто не бывает. По крайней мере, долго…»

На встречу с Сагадеем Гавриил отправился, взяв с собой только Иошиду, – если небожитель все-таки приготовил засаду, нечего было жертвовать жизнями целого подразделения. Гавриил понимал, что, несмотря на достаточно сильный аргумент Сагадея в пользу его миролюбия, доверять ему все равно пока не стоит, а лучше всего потребовать у него на этот счет дополнительные доказательства.
По мнению Совета смотрителей, Гавриил отбыл в одну из своих разведывательных вылазок, которые в преддверии грядущей битвы становились все чаще и продолжительнее.
Совет тоже не сидел без дела – по проложенному Иошидой потайному маршруту через блокадное кольцо смотрители переправляли в город при помощи «скользких колпаков» последних исполнителей. Прибытие долгожданных акселератов должно было случиться со дня на день.
Гавриил и Иошида вернулись из отлучки довольно скоро, и по их возбужденному состоянию даже неопытному новобранцу было ясно – они знают нечто такое, чего остальным пока знать не дано.
Первый приказ, отданный Гавриилом после возвращения, был резким и неожиданным: он распорядился немедленно собрать заседание Совета, причем не обычное – закрытое, – а полностью открытое; такое, на которое обязывались явиться не только смотрители – не члены Совета, но и все исполнители, что не были заняты в охранении. Подобная политика была для Гавриила непривычной, и потому вызывало любопытство обстоятельство, которое заставило Главу Совета пойти на подобный шаг.
Промышленная зона Староболотинска, где скрывались собравшиеся для массированного удара смотрительско-исполнительские силы, изобиловала заводами с просторными цехами и складами для разгрузки железнодорожных составов. В одном из таких складов, ничем не примечательных среди прочих, и решили провести экстренное заседание Совета, больше напоминавшее конспиративный съезд революционеров, чем собрание тех, кто еще недавно не боялся в пределах Земли никого и ничего. Смотрители и исполнители расселись полукругом на коробках и ящиках, а инициатор мероприятия вышел пред их очи и без лишних церемоний приступил к делу.
Ради конспирации Гавриил говорил негромко, практически шепотом, но никто из собравшихся проблем со слухом не имел. Сначала Глава Совета извинился перед всеми за то, что не поставил их в известность относительно одной собственной инициативы, после чего принялся детально описывать все случившееся с ним, начиная с того момента, когда он нежданно-негаданно встретил давно оплаканного им «акселерата номер один» Мефодия…
Только теперь стала понятна хитрость Гавриила: очень многим членам Совета захотелось после таких известий устроить бурную дискуссию (от избытка чувств Сатана даже подпрыгивал на месте), однако пререкаться с Главой при подчиненных не рискнул даже самый ярый его противник. Гавриила слушали молча и реагировали на его рассказ только взглядами: кто недовольным, кто заинтересованным, а кто и вовсе удивленным.
– Итак, хотите вы этого или нет, но переговоры с Сагадеем состоялись, – поставил всех перед свершившимся фактом Гавриил. – Тот, кто считается прямым потомком Хозяина, предлагает нам свою помощь. Точнее, это мы должны будем ему помочь, но, исходя из его слов, содружество наше обещает стать взаимовыгодным.
– И вы решили довериться юпитерианцу? – не выдержал наконец Сатана. – Смотритель Гавриил, не кажется ли вам, что ваши действия, мягко говоря, вступают в противоречие с Последним Приказом Хозяина, где отчетливо сказано: не доверяйте никому – я подчеркиваю: никому! – ни Юпитеру, ни Кроносу!
– Я прекрасно помню Последний Приказ, смотритель Сатана, – ответил Гавриил. – Но Хозяин ни словом не обмолвился насчет того, чтобы мы не доверяли его сыну.
– Не придирайтесь к мелочам! – недовольство Сатаны росло с каждой минутой. Кое-кто из смотрителей согласно закивал. – Во-первых, Сагадей такой же юпитерианец, как любой из его окружения. И только во-вторых, он сын нашего Хозяина, хотя их родство полностью не доказано!
– А почему не наоборот? – поинтересовался у Сатаны сторонник Гавриила молодой смотритель Янг Цзе. – Почему не «во-первых, сын, а во-вторых, юпитерианец»? И что из того, что юпитерианец? Разве наш Хозяин не был юпитерианцем?
Слова Янг Цзе вызвали общее недовольство, будто легким ветром пронесшееся по рядам собравшихся. Все знали, что Хозяин являлся юпитерианцем, но говорить об этом во всеуслышание было не принято.
– Я прекрасно понимаю вашу реакцию, уважаемые смотрители и исполнители, – произнес Гавриил после того, как возбуждение слегка улеглось. – Но давайте рассуждать трезво. Наше, по сути, очень короткое существование во Вселенной постоянно преподносит нам все новые и новые сюрпризы. И потому не стоит пытаться разрешить их, опираясь лишь на Последний Приказ Хозяина. Во все времена мы то и дело отступали от Приказа, однако никогда не нарушали его в целом. Возможно, сегодня, когда ситуация на планете критическая, стоит отступить несколько дальше обычного?.. Надеюсь, никто не будет спорить – Сагадей давно доказал, что он достойный отпрыск своего родителя. Да, Сагадей еще молод и в чем-то не разбирается, но со временем он способен догнать и, вероятно, даже перегнать по способностям отца. Сегодня он предлагает нам помощь. Помощь в разрешении ситуации, которая давным-давно вышла из-под нашего контроля несмотря на то, что мы всегда придерживались буквы Последнего Приказа. Так, может быть, для начала выслушаем то, что Сагадей нам предлагает?
– Вы хотите доверять Сагадею на основании того, что он передал нам технологию по устранению своего же изобретения? – спросил один из старейших членов Совета смотритель Матуа. – Мы ведь еще толком ее не опробовали…
– Технология опробована на произвольно взятом землекопе. Блокировки каналов телепатической связи были сняты без каких-либо проблем. Лично я считаю, что это уже немало. И пусть не доверие, но возможность высказаться Сагадей заслужил.
– Да будет так! – согласился Матуа. Вслед за ним согласие выразило подавляющее большинство смотрителей.
– Что ж, в таком случае слушайте дальше, – продолжил Гавриил. – Сагадей утверждает, что на подобные действия он решился в тот момент, когда впервые ступил на Землю и увидел, насколько она совершенна. Земля для него – это якобы практически единственная память об отце, которого он знал очень мало. Не буду гадать, лгал мне Сагадей или нет, это неважно. Короче, он твердо решил избавиться от своего Повелителя и прекратить идущую во Вселенной бесконечную войну.
– Избавиться – значит убить? – попросил уточнения новый член Совета из Южной Америки смотритель Сьяха, зачисленный в Совет вместе с Бегущим Бизоном и прочими лишь год назад.
– Я задал Сагадею точно такой же вопрос, – пояснил Гавриил, – но он не уточнил. Видимо, следует понимать, что да – убить.
– Он сам это сделает? Как он намерен это сделать? Что ему это даст? – посыпались нетерпеливые вопросы с мест. Заявление о намерениях убить не кого-то, а самого Юпитера больше смахивало на браваду или бред, чем на здравую мысль. С таким же успехом Гавриил мог сообщить смотрителям, что он собрался погасить солнце.
Гавриил поднял ладонь, призывая к порядку. Шум умолк.
– Естественно, Сагадей не пойдет по стопам Прометея и не будет нападать на Повелителя из-за угла, – ответил Глава Совета. – Это заведомо проигрышная стратегия. Не так давно у землекопов встречались подобные глупцы, которые верили, будто, убив царя, они свергнут самодержавие. Нет, Сагадей не показался мне фанатиком. Если рассматривать его как заговорщика, он разумен, расчетлив и хладнокровен, а у таких, как известно, замыслы воплощались в жизнь гораздо чаще.
– Уж не нас ли он прочит в юпитероубийцы? – ехидно хмыкнул Сатана.
– Нет, конечно, но без нас никак не обойдется. Однако прежде, чем я доведу до вас, многоуважаемые смотрители и исполнители, план Сагадея, хочу призвать всех к выдержке, поскольку детали его плана также могут показаться большинству из вас неприемлемыми. Так вот, идею избавить Вселенную от Юпитера и тем самым поквитаться за смерть отца Сагадей вынашивал давно и на этой почве даже завербовался осведомителем к Кроносу…
– Но позвольте, – перебил Гавриила куратор одного из европейских секторов смотритель Отто. – Разве это не один из Титанов Кроноса убил его отца?
– Фактически да, но главным виновником гибели отца Сагадей считает все-таки Юпитера. Давайте не будем вдаваться в тонкости взаимоотношений небожителей, а лучше перейдем к основному. Если вкратце, Сагадей планирует произвести широкомасштабную акцию по ликвидации всей юпитерианской верхушки, заманив ее в безвыходное положение здесь, на Земле. Проделать это нам предстоит совместно с легионерами Повелителя Кроноса…
На этот раз по рядам собравшихся пролетел не ветерок, а целая буря. Правда, по вполне очевидным причинам буря эта очень быстро сошла на нет – враг не дремал.
– Это что же получается: мы будем драться бок о бок с Циклопами и Бриареями? – возмутился седобородый Свенельд. – А что ожидает нас после, если планы Сагадея сбудутся? Сегодня нас атакует Юпитер, завтра ему на смену придет Кронос – велика ли разница?
– Пока неизвестно, – ответил Гавриил. – Но участие в конфликте столь огромной силы, да еще сражающейся на нашей стороне, в любом случае разрядит обстановку и выведет нас из тупиковой ситуации. Вспомните, ведь именно вмешательство юпитерианцев в свое время переломило ход Антарктической битвы, которую еще неизвестно, выиграли бы мы или нет.
– Один момент! – требуя внимания, поднял руку смотритель Янг Цзе. – Здесь собрались вполне разумные люди, можно сказать, самые разумные на планете, разве не так?
Открыто признать себя неразумным не отважился никто.
– Именно так! А потому рассудите здраво: есть ли у нас сегодня шанс на победу, даже при том количестве бойцов, которое мы планируем использовать в предстоящей битве?
Шанс был невелик, даже принимая в расчет ожидаемых не сегодня завтра акселератов, – приходилось признать и это.
– А что будет, если представить – хотя бы гипотетически! – что наши подразделения будут усилены Титанами или хотя бы одним их легионом?
– Что там представлять! – раздраженно выкрикнул Сатана. – Мы начнем грызть друг другу глотки, а Юпитер будет стоять в сторонке и громко смеяться!
– А если не начнем?
– Мы грыземся уже тысячелетия, – отмахнулся Сатана. – О каком содружестве тут вообще может идти речь?
– О содружестве перед лицом общего врага! – поддержал смотрителя Янг Цзе Гавриил. – Римская Империя землекопов пала от содружества племен варваров, которые тоже между собой не очень-то ладили. Бесспорно, мы для Кроноса – невеликая помощь. Поэтому будет куда лучше, если основную задачу по уничтожению юпитерианцев возьмет на себя он, а мы выступим в качестве поддержки, а не наоборот.
– Да… – горестно пробормотал смотритель Матуа. – Более грубого нарушения Последнего Приказа я еще не видел… Что бы, интересно, сказал по этому поводу покойный смотритель Джейкоб?
– Этого мы, уважаемый смотритель Матуа, никогда не узнаем, – ответил Гавриил. – Но мы можем узнать мнение каждого из присутствующих. У всех вас есть право высказаться, стоит ли нам продолжать сотрудничество с Сагадеем и принять участие в его акции или все-таки отвергнуть его помощь и выйти через несколько дней навстречу врагу в надежде на счастливый случай.
– Следует понимать, что сами вы уже высказались? – поинтересовался Сьяха.
– Я не сторонник лобовых атак – все вы это уже уяснили. Да, я за сотрудничество с сыном Хозяина и, следовательно, за вариант привлечения к сотрудничеству Кроноса. Большего, чем сейчас, мы потерять не можем. Так почему бы не пойти на вполне оправданный риск, раз уж мы все равно настроились на битву, которая, кстати, будет гораздо более рискованным выбором? Ваше слово, уважаемые члены Совета и рядовые кураторы секторов, – сегодня вы также имеете право голоса. И пусть ваше мнение не останется в тайне от подчиненных.
Смотрители давно ждали этого момента, и каждому из них было что сказать.
Гавриил внимательно выслушал всех, на что у него ушла почти вся ночь. Он никого не торопил и никого не переубеждал. Он понимал, насколько тяжел для смотрителей предложенный им выбор, так как совсем недавно пережил подобное сам…
К утру мнения распределились следующим образом: против спорного альянса была примерно треть членов Совета и четверть кураторов – в основном пожилые смотрители, участники Антарктической битвы. Они помнили вероломство кровожадных легионеров Кроноса и чтили Последний Приказ Хозяина превыше всего. Среди них были Матуа и Свенельд.
Две трети Совета и три четверти кураторов после долгих раздумий решились на нелегкий компромисс со своими принципами и поддержали Главу Совета. В их числе были сын Гавриила Симеон, Иошида (хотя он, скорее всего, думал иначе, но не стал идти наперекор Гавриилу в и без того тяжелый для него момент), Янг Цзе и прочие, как пожилые, так и те, кто был рожден после Антарктической битвы и знал о ней лишь понаслышке.
Последним выступал Сатана. Ни для кого не являлись тайной постоянные разногласия между ним и Главой Совета, поэтому мнение Сатаны прогнозировалось легко. Однако…
– Я единственный среди вас, с кем наш Хозяин общался больше всего, – с гордостью заявил Сатана, когда ему предоставили слово. – Даже смотритель Джейкоб не мог похвастаться этим. Мы с Хозяином проводили века в наших лабораториях, и всему тому, что я сегодня знаю и умею, он научил меня лично. Поэтому когда я узнал о существовании его сына, я не поверил. Как так, возмутился я, за столько лет нашей совместной работы Хозяин ни разу о нем не обмолвился!.. Ну да ладно, сказал я себе, немного остыв, не обмолвился так не обмолвился, что из того? Значит, так было надо…
Сатана перевел дух. Его спокойная речь была чем-то абсолютно неправдоподобным. Глава Совета слушал Сатану, затаив дыхание, словно опасался сбить его с мысли даже мельком брошенным недружелюбным взглядом.
– И вот теперь, – продолжал Сатана, – сын Хозяина здесь и, мало того, – не желает нашего уничтожения. Признаю, поначалу моя реакция была как у всех – резкое неприятие союза с юпитерианцем. Но пока я слушал ваши высказывания, подумал: а не будет ли неуважением к памяти о моем учителе и Создателе, если я выкажу недоверие его сыну?.. И решил: будет! Находись на месте Сагадея другой юпитерианец, мой ответ был бы категоричен: никакого сотрудничества с врагом! Но сегодня я говорю: стоит попробовать. Хотя бы просто из уважения к памяти Хозяина… Я поддерживаю вас, смотритель Гавриил!
И он отпустил Главе Совета учтивый кивок, чего ранее в их общении ни разу не замечалось.
– Спасибо вам, смотритель Сатана, – кивнул в ответ Гавриил, поднимаясь с места. – Спасибо всем! Что ж, итоговое решение ясно: мы переносим начало атаки на неопределенное время и доверяемся новому союзнику. Следующая моя встреча с ним должна состояться через день. При нашем согласии Сагадей обещал посвятить меня в подробности своей авантюры.

– Неужто только нас и ждете? – недоверчиво посмотрел на Мигеля исполнитель Жак, бывший аспирант из Ниццы, ныне носящий гордое звание акселерат под порядковым номером два.
– А кого же еще? – Тон Мигеля был серьезен и никоим образом не выдавал, что мастер приготовил для вновь прибывших очередную издевку. – Ты видишь, сколько народу кругом? И все солидные люди, со стажем. А выгребные ямы переполнены. Кому убирать? Ясное дело, самым молодым. Так что теперь вся надежда на вас, быстрорастущие вы мои. На вас да на вашу расторопность!
– Он шутит? – робко поинтересовался у Жака прибывший с ним из Гренландии тоже новоиспеченный акселерат Малонга, обнаруженный где-то в Заире и обладающий настолько смуглой кожей, что складывалось впечатление, будто его долго обрабатывали паяльной лампой. Еще три месяца назад не знавший других языков, кроме своего родного банту, теперь Малонга мог общаться на всех существующих в природе, к чему, похоже, привыкал с огромным трудом.
– Он не шутит, – ответил за Жака Мефодий, также подошедший поприветствовать акселератов, коих прибыло в Староболотинск сразу четверо. – На такие серьезные темы мастер Мигель шутить не умеет. Сейчас получите лопаты, ведра и приступите к службе.
Акселераты недоуменно переглянулись – очевидно, жизнь на линии фронта представлялась им в несколько ином свете.
Помимо Жака и Малонги, заирского охотника-барунди, сумевшего простым копьем уложить Сатира (Сатир был слишком навязчив, а агрессивные барунди это очень не любят), в их группу также входили двойняшки Карл и Брендон, призванные в исполнители из далекой Австралии. Братья обратили на себя смотрительское внимание тем, что еще весной развернули на родине публичную кампанию под девизом «Миротворцы зомбируют нас и готовятся захватить Землю!». Предварительная проверка обоих братьев смотрителем Симеоном выявила потрясающую невосприимчивость их мозга к юпитерианскому зомбированию.
Карл, Брендон, Малонга и Жак были последними, кого смотрители переправили в Староболотинск через блокадную линию. Силы для массированной атаки были собраны, и, если бы не новые обстоятельства, отчаянная попытка отбить Усилитель и нанести удар по юпитерианцам изнутри их цитадели прошла бы, как планировалось.
После второй, теперь уже ни для кого из смотрителей не секретной, встречи с Сагадеем Гавриил вернулся еще более озадаченным.
– Завтра Сагадей покидает Землю якобы ради поиска нужных для дематериализации Усилителя компонентов, – поведал Глава Совета на общем собрании, посвященном результатам встречи. – На самом деле он планирует связаться с Кроносом и сообщить ему, что главный его враг в данный момент пребывает на Земле и пробудет на ней еще некоторое время. В обмен на эту информацию Сагадей потребует, чтобы при атаке Титанов Земля осталась в целости и сохранности.
– Глупо ручаться за сохранность чего-либо во Вселенной, если рядом будет происходить битва Титанов, – глубокомысленно заметил по этому поводу Матуа. – Как можно пообещать уберечь цветок, когда возле него устраивают брачные игры слоны?
– И тем не менее Сагадей на это рассчитывает, иначе он не брался бы за реализацию своих планов, – возразил Гавриил. – Я в свою очередь заверил его от лица Совета, что мы готовы выступить в любую минуту и на любом направлении, которое он укажет. Разумеется, в пределах наших возможностей.
Смотрители, которые позавчера проголосовали против спорного альянса с «вражеским перебежчиком», переглянулись; кое-кто из них недовольно поморщился. Слишком непривычно звучали из уст Главы Совета подобные речи: «Мы готовы, уважаемый небожитель, по вашему приказу…» Однако, повинуясь мнению большинства, пришлось смириться.

Президент стоял рядом с полковником Мотыльковым, глядел на тела очередных самоубийц и молчал. Сергей Васильевич тоже помалкивал, поскольку говорить тут было не о чем…
Отчаявшиеся люди, что отвыкли от солнца и привычного мира, кончали жизнь самоубийством или пытались проделать это практически ежедневно. Самоубийства в общине чем-то напоминали эпидемию, причем подвержены им были не только слабые и психически неуравновешенные, но и вполне здоровые люди. Даже среди крепких бойцов полковника случились две увенчавшиеся успехом попытки самострела.
Поначалу Мотыльков винил во всем радиопередачи, в которых не было оптимизма. Находившийся где-то далеко-далеко, а на самом деле всего в полусотне километров от Первой общины, большой мир не знал, что делать с анклавом миротворцев, вздувшимся как гнойный нарыв на теле планеты и вот-вот готовым прорваться и утопить в скопившейся внутри его заразе все Человечество. Перспектива превентивного ядерного удара с каждым днем вырисовывалась все отчетливей; дальновидные политики постоянно убеждали мир в необходимости трезво сопоставить судьбы заштатного городишки, где уже наверняка не осталось ни единой живой души, и всего остального Человечества. Наслушавшись подобных речей, и нормальный человек надолго утратит покой. Что же говорить о тех, кого ожидала страшная участь второй Хиросимы?
Сергей Васильевич принял необходимые меры. Он стал прослушивать радиопередачи в полном уединении, после чего устраивал политинформации, куда более оптимистичные, чем новости, которые он пересказывал.
Но строгая цензура последних известий не помогла уменьшить численность обрушившихся на общину самоубийств. Теперь все, кто совал голову в петлю, резал себе вены и стрелял в висок, думали, что им, будто смертельно больным, преднамеренно лгут, отвлекая от давно известного не только врачам, но и родственникам страшного факта. Призрак смерти, и раньше витавший над Первой общиной, теперь вышел из тени и размахивал косой направо и налево.
– Знаете, Сергей Васильевич, когда позавчера вы попросили меня выступить с речью перед общиной, я даже не подозревал, что это будет так трудно, – охрипшим голосом произнес Президент, наблюдая, как мотыльковцы уносят тела в самую дальнюю камеру бомбоубежища, переоборудованную в склеп. – Люди глядели на меня и, кажется совсем, не понимали, о чем я говорю… Это самая настоящая смертельная усталость, больше ничего. Многие не верят, что все это когда-нибудь закончится. Они не желают ждать прихода смерти, а сами идут ей навстречу.
– Глупо как-то все получается, – угрюмо пробормотал Мотыльков, разговаривая не то с Президентом, не то сам с собой. – Чтобы доставить ее в общину, – он указал на тело пожилой женщины, что проглотила множество всевозможных таблеток, – погиб один из лучших моих бойцов. За что, теперь выходит, он погиб?..
– Слышно по радио что-нибудь новое? – спросил Президент скорее просто для того, чтобы сменить тему, поскольку ответ на свой вопрос он знал заранее. Разговоры оставались, пожалуй, единственным лекарством от сумасшествия, которое могло поразить любого при одном только взгляде на окружающую действительность.
– Все решают, бомбить или нет, – сказал Мотыльков. – Скорее бы определились, что ли… – И вполголоса добавил: – Неважно, как именно.
– Разрешите задать вам еще несколько вопросов? – снова спросил Президент, хотя мог бы и не спрашивать разрешения.
– Да, конечно, почему же нет, – ответил полковник, который ничего, кроме неловкости, от президентской учтивости не испытывал.
– Вы ведь служили руководителем местной СОДИР, не так ли?
– Я и сейчас служу – меня никто от должности не освобождал.
– Ну хорошо, пусть будет так… И вам наверняка довелось повидать живых рефлезианцев?
– Довелось, причем не раз, – подтвердил Мотыльков, настораживаясь, поскольку не понимал, к чему клонит Президент.
– Тогда скажите мне честно, не как руководитель СОДИР Президенту, а как простой человек простому человеку, как хороший знакомый хорошему знакомому: кто такие, по вашему мнению, рефлезианцы? Похожи они в действительности на тех, кого нам рисовали миротворцы, или нет? И каковы цели их пребывания на Земле, если, конечно, вы это выяснили?
– Рефлезианцы вовсе не те, кем их считают, – немного подумав, ответил Мотыльков. – Вообще, никакие они не рефлезианцы и пришли к нам на Землю они вовсе не оттуда… – Полковник указал пальцем на потолок. – Они такие же люди, как вы и я. Ну, или почти такие же. Они ходят по земле, едят обычную пищу, дышат с нами одним воздухом, разговаривают на одном языке. Вот только есть в них одно главное отличие: они никогда не убивают себе подобных. Им неизвестно такое понятие, как внутривидовая вражда.
– Почему же их считают кровожадными?
– А с чьих слов их стали считать таковыми? – ответил вопросом на вопрос полковник. – Может быть, когда-то они действительно проливали человеческую кровь, но это было очень давно и не по их воле… Последние несколько тысяч лет их кодекс чести категорически запрещает подобное.
– Тысяч лет?! – удивленно повторил Президент. – Вы хотите сказать, что рефлезианцы… или кто они там в действительности, жили на Земле всегда?
– Да, всегда, – подчеркнул Мотыльков. – И лишь благодаря им все эти годы… – виноват: тысячелетия! – мы не знали, что такое инопланетная угроза. Они веками сдерживали рвущихся на Землю миротворцев, и не только их. Именно поэтому, когда эти так называемые «братья по разуму» сумели наконец втереться к нам в доверие, они тут же объявили рефлезианцев врагами номер один.
– Значит, эти реф… то есть, я хотел сказать, другие земляне, не имеют никакого отношения к прошлогоднему черному кораблю?
– Конечно, не имеют – кто из землян способен сотворить такое орбитальное чудовище?
Президент повернулся к Мотылькову и пристально посмотрел ему в глаза изучающим взглядом сотрудника внешней разведки, коим ему довелось когда-то служить родине в странах Западной Европы.
– И все это вы, уважаемый Сергей Васильевич, выяснили, находясь на своем посту? – вкрадчиво полюбопытствовал он. – А от кого, если не секрет? Мне докладывали, что ни одного пойманного рефлезианца не смогли допросить.
– Все это я выяснил, находясь у них в плену, – пояснил Мотыльков, уставившись в пол. Самое интересное, что сказанное им было сущей правдой. – Можете мне верить, можете нет, но с тех пор я не вижу в рефлезианцах никакой угрозы. Если хотите, считайте их особой расой, тайным орденом или кем-то вроде «снежных людей», но только не врагами… Понимаю, что для вас это звучит непривычно, тем более от сотрудника СОДИР, но ведь вы сами просили начистоту.
– Тогда давайте, Сергей Васильевич, совсем начистоту. – Президент понизил голос до полушепота и приблизился к Мотылькову еще на шаг: – Каюсь, я тут кое-что за вашей спиной о вас уже выведал. Вы были у них в плену, но вернулись. Видите ли, являйся я рефлезианцем и возьми в плен сотрудника СОДИР – своего главного врага, – неужели бы дал ему так легко убежать? И если бы дал, то только в одном случае. Догадываетесь, в каком?.. Скажите, Сергей Васильевич, вас выпустили, потому что завербовали, ведь я прав?
Мотыльков тяжко вздохнул, зачем-то посмотрел в потолок, будто пытаясь найти написанную там подсказку, потом перевел взгляд на Президента.
– Да, я работаю на них, – наконец ответил он. – Но не за деньги и не ради убеждений. Я просто должен это делать. Не спрашивайте почему – должен, и все. Я у них кем-то вроде осведомителя или агента.
– Я так и знал, – едва заметно усмехнулся Президент. – Странные люди, которые то и дело приходят и уходят, – это они?
– Да, это они, – подтвердил Мотыльков, так как, раскрыв основную правду, не было смысла скрывать ее детали.
– И это они помогли вам удержаться в вашей должности? – проницательности Президенту было не занимать.
– Разумеется, – подтвердил полковник. – Их таланты в конспирации воистину безграничны. И не только в конспирации. Пообщавшись с вами несколько секунд, они могут узнать о вас все, даже то, о чем вы сами давно позабыли. Их способность к убеждению невероятно сильна.
– Но чем вы тогда объясните то, что ваши вербовщики сегодня сидят сложа руки? Разве, исходя из логики ваших слов, они не должны быть сейчас на переднем крае борьбы с инопланетянами?
– А кто вам сказал, что они бездействуют? – немного обиделся Мотыльков. – Они и сегодня на переднем крае. Только находится этот край не там, где все думают, а гораздо ближе.
– Знаете что, Сергей Васильевич, – Президент вовсе перешел на заговорщический шепот, – познакомьте меня с ними! Очень вас прошу! Понимаю, что вам это запрещено, и все-таки?..
– То есть вы хотите сказать, что перестали считать их врагами только благодаря моим словам?
– Не только, – возразил Президент. – Я перестал считать их врагами, когда увидел, что человек, завербованный якобы самыми кровожадными созданиями во Вселенной, взял на себя заботу о беззащитных людях и, несмотря ни на что, продолжает заботиться о них. Заботится, хоть и осознает, что, возможно, все это напрасно. И если те, кому вы служите в действительности, враги рода человеческого… Ну, не знаю, Сергей Васильевич. Значит, я ни черта не понимаю в жизни!

Путь через линию блокадного периметра – как через зону, контролируемую Сатирами, так и армейские укрепрайоны землекопа – занял у акселератов вечер, ночь и часть утра. Передвигаться приходилось медленно, в основном шагом и в обязательном порядке под прикрытием смотрительского «скользкого колпака», который обеспечивал двигающийся вместе с группой Гавриил.
«Скользкий колпак» являлся особой смотрительской функцией, позволяющей путем видоизменения естественного человеческого биополя заставить его отражать окружающую действительность. Попавший под «скользкий колпак» становился не то чтобы невидимкой, но по крайней мере не задерживал на себе досужие взгляды. От создающего «колпак» смотрителя действие это требовало огромной энергоотдачи, и чем больше народу брал он под свою защиту, тем тяжелее ему приходилось.
Смотритель Гавриил владел этой функцией мастерски, чему свидетельствовало его успешное удержание под «колпаком» своего подразделения во время прошлогодней нью-йоркской Встречи Миров. Так что, находясь под прикрытием Главы Совета, Мефодий ощущал себя гораздо увереннее, чем если бы они сопровождали любого другого смотрителя.
Удерживать «скользкий колпак» в течение двенадцати часов было не по силам даже Гавриилу. Из-за этого группа акселератов двигалась короткими бросками с непродолжительными перерывами. После каждого броска Гавриил отирал пот и переводил дыхание. Мефодий уже давно усвоил, что смотрители отнюдь не всемогущи и устают так же, как простые люди, поэтому глядел на Главу Совета с искренним сочувствием – все-таки пожилой человек, а тут приходится не только работать на износ, но еще идти туда, откуда раньше никто из них невредимым точно бы не вернулся.
Собственно говоря, по причине полной неизвестности Гавриилом и были задействованы именно акселераты, а не кто-нибудь из собратьев-смотрителей. Там, куда шли Глава Совета и исполнители, могло случиться все, что угодно, – от мелкой потасовки до массового побоища, – и терять жизнь смотрителя было бы неоправданным риском. Заставлять гибнуть акселератов тоже являлось нецелесообразным, но они, по крайней мере, были не такой невосполнимой утратой, о чем Мефодий немного сожалел – собственная уникальность здорово тешила его самолюбие. Но появиться вовсе без сопровождения было бы крайне несолидно – те, кто назначил Гавриилу встречу, должны были узреть перед собой силу, а не одного-единственного человека, пусть даже лучшего из лучших.
Путь Гавриила и его сопровождающих пролегал в направлении пригородного поселка Рогово, находящегося на побережье водохранилища, в эту ноябрьскую пору уже скованного у берегов тонким льдом. Рогово пустовало, как и все прифронтовые земли: население поселка было в принудительном порядке эвакуировано из зоны конфликта. Дачники, в летнюю пору составляющие большую часть жителей поселка, разъехались еще в сентябре, то есть аккурат перед началом трагических событий.
Сначала миновали район, контролируемый юпитерианцами. Гавриил предупреждал, что при столкновении с небожителями лоб в лоб не поможет никакой «скользкий колпак», поэтому группа старалась держаться открытых, не заметенных снегом пространств – там, где можно было далеко обойти Сатиров и не оставить за собой следов.
Путники пережили несколько тревожных часов. Сатиры отличались от воинских подразделений землян тем, что абсолютно не нуждались в отдыхе, а потому могли нести боевое дежурство бессменно и круглосуточно. Где большими группами, где малыми, а где вовсе поодиночке, юпитерианские пехотинцы передвигались по окраинам и пригороду Староболотинска, и не было минуты, чтобы Гавриил и исполнители не наблюдали кого-то из них. У Мефодия эти перемещавшиеся в беспорядке вражеские толпы вызывали ассоциацию с кружением мух над выгребной ямой, в которую постепенно превращался некогда цветущий город.
Нейтральная зона между противниками была по протяженности такой, какой ее соизволила отмерить более сильная сторона. Равнялась она приблизительно полутора километрам. Акселерату это изуродованное взрывными воронками пространство напоминало фотографию поля возле деревни Прохоровка после отгремевшего там грандиозного танкового сражения Второй мировой войны. Остовы бронированных машин всех разновидностей покрывали едва ли не каждый квадратный метр изрытой взрывами и танковыми гусеницами земли. Однако боевая техника не была искорежена или сожжена. Бока ее испещряли аккуратные разрезы, кое-где валялись ровные, словно вырезанные фрезой из стальных остовов куски металла. И точно так же, как на юпитерианской территории, – заметенные снегом останки человеческих тел, над которыми здесь боялись слетаться даже вороны.
Пробираться по укрепрайону землян было намного проще и быстрее. Войска стояли на позициях, двигались в основном мобильные патрули и изредка воинские подразделения в полном составе. Прожектора не рыскали, так как электромагнитные удары со стороны юпитерианцев гасили их моментально. Несмотря на современные виды вооружения, армейские части существовали как при дореволюционной эпохе: горели костры, дымили полевые кухни, тускло мерцали квадратные оконца армейских палаток. Сигаретные огоньки, словно светлячки, вспыхивали, перемещались, гасли и вновь вспыхивали в темноте.
Опустевшее Рогово находилось в глубине прифронтовой зоны, и в его окрестностях можно было передвигаться без «скользкого колпака». Но и здесь приходилось быть крайне осторожным – воинские патрули периодически прочесывали местность в поисках вездесущих репортеров, которые желали в тайне от военных посетить театр военных действий, занимающий центральное место во всех мировых новостях.
Почему те, кто заставил Гавриила проделать столь долгий и опасный путь, выбрали местом встречи именно Рогово, было в принципе понятно. Эти грозные создания уже имели удовольствие некоторое время обитать здесь, правда, на правах нелегалов. И поэтому, вновь оказавшись на Земле, они благоразумно предпочли обосноваться на знакомой территории, к тому же Рогово сегодня пустовало и было расположено впритык к интересующей гостей планеты местности.
Гавриил доподлинно не знал, кто из Титанов будет ожидать его в Рогове – Сагадея на этот счет не проинформировали, – но предполагал, что у Кроноса так же, как у Юпитера, есть специальный наблюдатель за этим участком Космоса. Ранее в пределах Земли чаще всего замечались либо Паллант, либо убивший когда-то Хозяина Гиперион.
Прямо посреди пустынной улицы, считавшейся в Рогове центральной, стоял сгорбленный рослый субъект в безразмерном пальто. Руки верзилы свисали гораздо ниже колен, и рукава его одежды заканчивались почти у локтей. Верзила, на плечах которого успел скопиться изрядный слой снега, маячил посреди улицы явно не случайно и определенно стремился, чтобы его заметили. При этом верзила нисколько не опасался круживших поблизости патрулей – очевидно, он успевал учуять их на подходе и вовремя скрывался. Мефодий и не напрягая зрение сумел признать в субъекте Циклопа – одного из тех небожителей, что совместно с шестирукими Бриареями составляли легионы Повелителя Кроноса.
Повинуясь телепатическому приказу Гавриила, Мефодий покинул укрытие и, проследовав на середину улицы, встал напротив Циклопа, не дойдя до него двух десятков шагов.
Циклоп не шевелился, просто продолжал пялиться на Мефодия своим единственным глазом и шумно сопеть, подобно Сатирам, совершенно не выдыхая в холодную атмосферу пара. На всякий случай, если Циклопа вдруг не убедило их беззвучное появление, акселерат словно визитную карточку выпустил и тут же спрятал обратно люциферрумовый клинок.
Легионер Кроноса еще с полминуты простоял без движения, а потом гулко пробубнил, будто говорил в железную трубу:
– Сколько вас?
– Шестеро вместе со старшим, – ответил Мефодий.
– Пошли, – распорядился Циклоп и, развернувшись к исполнителю спиной, зашагал в ведущий на побережье проулок.
Солнце, скрытое завесой свинцовых туч, еще только всходило над серой гладью роговского водохранилища. Смерзшийся коростой влажный песок ломался под ногами, как глиняные черепки. Гавриил и акселераты тянулись вслед за Циклопом уже довольно долго, а тот все брел и брел, иногда вздрагивая всем телом и по-лошадиному отфыркиваясь. Гипертрофированные конечности Циклопа болтались в такт его шагам, и казалось, стоит ему лишь чуть-чуть опустить плечи, как он сразу обопрется на кулаки и уподобится в движении орангутангу.
Посланцы Кроноса прятались в небольшой сосновой рощице, спускавшейся почти к самой воде. Было их немало: полтора десятка легионеров, половину из которых составляли Циклопы, а половину – низкорослые Бриареи, чьи две дополнительные пары рук скрывались под просторной земной одеждой. Когда небожители успели приодеться – загадка, но, учитывая, сколько поблизости было пустующих домов, разжиться одеждой на любой вкус и комплекцию особого труда не составляло. Изо рта Бриареев то и дело выскакивали языки пламени, отчего эти, пожалуй, самые экстравагантные в земном обличье небожители производили ужасающее и отталкивающее впечатление. Новоиспеченные акселераты, которые увидели Циклопов и Бриареев впервые в жизни, уставились на них во все глаза, а Малонга, будь он сейчас не высокообразованным исполнителем, а прежним охотником-барунди, наверное, принял бы их за злых божеств.
– Стойте! – не оборачиваясь, бросил проводник-Циклоп землянам, а сам присоединился к полузанесенной снегом компании собратьев, которая незамедлительно перегруппировалась и окружила парламентеров плотным кольцом.
Исполнители и смотритель стояли в окружении заклятых врагов и гадали о том, что у тех на уме. Лютые взоры одноглазых Циклопов, огненные изрыгания Бриареев, их напряженные позы – все это вряд ли указывало на дружелюбное отношение и конструктивность грядущей встречи, если та вообще имела шанс состояться. Больше всего земляне опасались, что легионеры припомнят им старые обиды – сколько их за все века пало от клинков исполнителей, впрочем, как и исполнителей полегло от лап легионеров, – а про инициативу юпитерианца Сагадея и не заикнутся.
Неизвестно, как легионеры, а Гавриил со товарищи провоцировать конфликт не имели права – слишком много надежд возлагалось на предстоящую встречу. Настолько много, что при ее срыве можно было возобновлять отсчет последних часов жизни Человечества, будучи уже совершенно уверенным, что больше остановок таймера не возникнет. Поэтому и смотритель, и исполнители замерли в неподвижности и старались даже не переступать с ноги на ногу, опасаясь, чтобы это не было истолковано как провокация.
– Чую старых знакомых! – пророкотал за деревьями низкий голос, напоминавший шум далекого камнепада. – Это действительно мои давние знакомые, или я уже настолько стар, что ошибаюсь?
Из-за толстого ствола ближайшей сосны в утреннем полумраке выдвинулась широкоплечая фигура колоссальных габаритов – Титаны в земном обличье обладали весьма впечатляющей внешностью. Помнится, Мефодию уже доводилось видеть этого скалоподобного небожителя и слышать его равнодушный голос; голос того, кому при желании что человека уничтожить, что все Человечество – разница невелика.
«Паллант! – признал Титана Мефодий. – Зачастили вы к нам, любезный, – и ста лет не прошло!»
Память у Палланта оказалась хорошая, и он тоже признал выдворивших его в прошлом году Гавриила и Мефодия, разве что по именам их не знал. И хоть в отличие от юпитерианцев Титаны в материальном обличье имели отвратительное зрение, недостаток этот компенсировался у них отменными слухом и обонянием.
Паллант вышел навстречу землянам и, видимо желая лишний раз убедиться в своей правоте, словно собака поводил ноздрями по воздуху. При его внушительном облике такое поведение выглядело немного комичным. Циклопы и Бриареи сразу же почтительно расступились, проделав это в жуткой спешке и едва не отдавив друг другу ластообразные ступни. Мефодий с интересом отметил, что голову Палланта украшала все та же неизменная вязаная шапочка, словно Титан испытывал к подобному головному убору необъяснимую слабость и по прибытии на Землю пытался в первую очередь раздобыть именно его. Из-под надвинутой до переносицы шапочки на землян смотрели мутные глаза с размытыми, как кляксы, радужными оболочками, причем смотрели с таким превосходством, будто Гавриил и исполнители стояли перед Паллантом на коленях.
– Ты совершенно прав, небожитель, – подтвердил догадку Титана Гавриил. – Среди нас присутствуют те, с кем тебе доводилось сталкиваться. Но это было в прошлом, и потому давай не будем больше заострять внимание на данной теме.
– Это почему же? – со злорадной усмешкой поинтересовался Паллант. – Вы боитесь, что я потребую от вас выдать мне людей, которые убили моих солдат? А ведь я имею все основания так поступить! Взять с вас, так сказать, доказательство готовности к сотрудничеству.
– О каком сотрудничестве может идти речь, если мы на основании прошлых обид начнем уничтожать собственных бойцов? – ответил Гавриил, выходя из-за спины Мефодия и загораживая его собой. – Что было, то было; твоих солдат не вернешь и моих, что погибли по вашей вине, тоже. Твои солдаты пали в битве, а не от ударов в спину. В последней схватке вопрос решался умением, а не коварством, к тому же твои бойцы были в преимуществе. Ты великий воин, Паллант, и должен понимать, что такое честный бой, а что – обычная резня.
– А ведь твоя правда, человек! – неожиданно согласился с Гавриилом один из самых непримиримых его врагов, и акселерат ощутил облегчение: похоже, ему все-таки не суждено отправиться на заклание Титану во имя общего дела. – Схватка была справедливой, и если двое ваших бойцов сумели победить троих моих и осмелиться бросить вызов мне… Что ж, это заслуживает уважения. К сожалению, раньше мы избегали бесед, и это, похоже, очень большое наше упущение. Ты говоришь обдуманно, но смело, хотя вы снова в меньшинстве.
– Ты тоже гораздо разумнее, чем кажешься на первый взгляд, небожитель, – отвесил встречный поклон Гавриил. При сегодняшнем контакте с небожителями приоритетным являлось искусство дипломатии, а не искусство владения слэйером и гравиударом. – Может быть, нам действительно следовало раньше не бросаться друг на друга при первой же возможности. Попробуем исправить это упущение?
Титан рассмеялся хриплым булькающим смехом, отчего к звукам камнепада в его голосе добавилось клокотание гейзера. Наличие эмоций у столь неэмоциональной личности могло считаться настоящим научным открытием.
– Теперь я понимаю, почему эту ничтожную кучку примитивных существ всегда так трудно застать врасплох, – пробасил он сквозь смех. – Вы невероятно удачная форма жизни. Хоть и искусственная, но замечательно приспособленная к своим условиям. Я поражаюсь гениальности того, кто вас создал… Ваша нынешняя ситуация безысходна – уж поверьте, как боевая сила вы для Юпитера не существуете, – однако вы продолжаете держаться с достоинством, как и подобает истинным воинам. Это похвально! Думаю, когда придет ваш черед умирать, вы умрете с таким же пренебрежением к врагу…
– Давай лучше говорить о том, как сражаться, а не о том, как умирать, – вежливо поправил его Гавриил. – И хоть наши конечные цели разнятся, будем все-таки считать, что цель у нас одна.
В знак согласия Паллант величаво кивнул.
– Надеюсь, вы принимаете условия Сагадея? – на всякий случай уточнил Гавриил, хотя Сагадей клятвенно убеждал его в том, что Кронос ничего против встречных требований землян не имеет.
– Это, конечно, создает дополнительные затруднения, – промолвил Титан. – Но, в отличие от этого лживого повелителя отщепенцев, истинный Повелитель Вселенной умеет быть благодарным тому, кто преподносит ему столь щедрые дары. А дары и впрямь щедрые, ибо что может быть щедрее, чем преподнесенный нам главный враг? Никто из нас не может знать доподлинно, где Юпитер находится сейчас и куда направится после. Юпитера не удержишь на одном месте достаточно долго – в непредсказуемости маршрутов стратегия его выживания. А вам, похоже, удалось привязать его к этой планете довольно крепко. И не будь приняты моим Повелителем условия Сагадея, я не выслушивал бы здесь ваши речи, а уже вместе с Гиперионом и Коем уничтожал бы ваше Солнце и все его планеты. Отпуская Юпитеру лишний срок жизни, мы идем на значительный риск, так что, как видите, ваши условия мы принимаем. Но при этом у нас есть ряд своих.
– Разумеется, мы предвидели это, – ответил Гавриил. – Также мы были готовы и к тому, что за основу будет взята предложенная именно вами стратегия…
Палланта последние слова Главы Совета смотрителей вновь позабавили.
– Конечно, вы будете подчиняться нам, а как же иначе? Второго варианта попросту не дано, так что на какое-то время вам придется забыть о вашей независимости. Советую смириться с этим как можно скорее, или никакого соглашения не будет. Что будет, я уже говорил.
– Все ваши вероятные требования мы давно обсудили, и, в частности, по данному никто не возражал, – немного покривив душой, поспешил заверить Палланта Гавриил. – Но оно наверняка не единственное.
– Да, оно не единственное, – подтвердил Титан. – есть еще два. Первое: если вы хотите сохранить свою планету в первозданном виде, вы должны будете изгнать Юпитера и его приближенных с ее поверхности, и только потом за них возьмемся мы. Как вы это сделаете – это ваши проблемы…
– Значит, вы вступите в схватку только за пределами атмосферы?
– Мы можем вступить в схватку где угодно, но если это случится на поверхности, половина Земли превратится в мертвую пустыню. Мы не будем рисковать и подтянем сюда несколько легионов – намного больше, чем держит в этом районе войск Юпитер. Битва ожидается жестокой, но лишь за пределами планеты мы можем гарантировать выполнение главного условия нашего соглашения.
– Какой вам нужен срок на подготовку?
– Я лишь недавно выяснил, что у вас принято измерять подобные вещи оборотами планеты вокруг своей оси. Поэтому думаю, что для выхода на позиции нам потребуется… – Паллант воздел глаза к небу, видимо по движению звезд вычисляя точную скорость вращения Земли. – Двадцать пять – двадцать шесть оборотов.
– Дайте нам тридцать! – Гавриил попытался выторговать у Палланта хотя бы мизерную отсрочку. Задача Титаном была поставлена заоблачная даже для смотрителей: напугать Юпитера так, чтобы он от страха выпрыгнул аж на околоземную орбиту. Естественно, в земной природе существуют примеры, когда мыши вгоняют в панику слонов, но этот слон мышей не страшился, поскольку затем и прибыл, чтобы их топтать.
– Хорошо, у вас есть на подготовку тридцать оборотов, – смилостивился Паллант. – Однако я еще не довел до вас второе условие. Оно таково: если по истечении тридцати оборотов вашей планеты Юпитер будет пребывать на ее поверхности, а не в сопредельном пространстве, Земля будет уничтожена, какой бы ценной она для нас ни являлась. Я начинаю отсчет прямо сейчас. На этом все. Вы хотите что-нибудь добавить?
– Только один вопрос: в случае успеха мы можем рассчитывать на то, что ваш Повелитель оставит нас в покое?
– Я не Повелитель и не имею права отвечать на подобные вопросы от его имени, – ответил Титан. – Могу сказать только от себя: обеспечите успех – Повелитель этого не забудет, ибо справедливее его нет никого во Вселенной. Все зависит только от вас.
После этих слов Паллант поднял ладонь вверх, но не в прощальном жесте – он лишь подавал знак своим легионерам. Словно вспугнутая стая гигантских птиц, легионеры вместе с Титаном поднялись в воздух и ринулись сквозь кроны сосен прямиком в тяжелые снеговые тучи.
Заснеженная опушка опустела в мгновение ока. О пребывании на ней посланцев Кроноса говорили только глубокие отпечатки огромных следов да осыпающиеся с сосен хвоя, шишки и обломанные ветки.
– Даже не попрощался, – огорченно проговорил Жак. – Что это за бескультурье!
– Они никогда не прощаются, – пояснил Мефодий, – потому что никогда не уходили и не уйдут.
Не говоря ни слова, Гавриил развернулся и медленно побрел вдоль пустынного берега. Мысли его находились где-то в совершенно другом месте. Видя глубокую задумчивость Главы Совета, Мефодий приказал акселератам немного отстать, однако при этом не забывать о наблюдении за округой.
В таком тягостном молчании смотритель и исполнители прошагали до того места, где Циклоп вывел их из поселка на пляж. Но прежде чем свернуть в проулок, Гавриил внезапно вышел из задумчивости, остановился и, подождав, пока акселераты догонят его, обратился к Мефодию:
– Именно этого я опасался: работать загонщиками. Похоже, малыш, план действий, под которым мы подписались, ненамного лучше нашего предыдущего. Разве что разрешится все гораздо быстрее и безболезненнее.
– Непривычно слышать от вас такие пессимистичные речи, – заметил Мефодий. – Неужели Сагадею будет так уж сложно под каким-либо предлогом вывести Юпитера за пределы атмосферы?
– Ты сам слышал – Юпитер должен быть там не один. И у нас есть в запасе лишь тридцать суток, чтобы решить, каким образом выкурить юпитерианцев из города всем составом.
– А если и вправду выкурить? – предложил Мефодий.
– Что ты имеешь в виду?
– Может, эта идея покажется вам глупой, но когда Паллант заговорил о том, что следует заставить Юпитера бежать с планеты, мне вдруг вспомнилась операция в Ницце…
Гавриил слушал Мефодия не перебивая и с таким вниманием, словно с ним говорил не исполнитель, а полноправный член Совета. По мере того как акселерат излагал свою мысль, лицо смотрителя оживало и холодная сосредоточенность постепенно сменялась на нем крайней заинтересованностью. Глава Совета снова погрузился в раздумья, только на этот раз не мрачные, а такие, после которых обычно рождаются полезные идеи.
– Ты не перестаешь меня удивлять, малыш, – сказал Гавриил перед тем, как снова водрузить над исполнителями «скользкий колпак». – Возможно, я бы тоже вскоре додумался до подобного, но не сегодня. Ты опередил по скорости мысли самого Главу Совета, поэтому даже не знаю, радоваться мне или нет.

Когда полковник Мотыльков увидел, какая неожиданная делегация прибыла к нему в общину, он поначалу замешкался. Не считая охранявших делегацию знакомых Мотылькову исполнителей, состояла она всего из двух персон, но зато каких! Наблюдать их вместе было равносильно тому, как застать за дружеской беседой в сорок втором году под Сталинградом Рокоссовского и Паулюса.
Вместе со смотрителем Гавриилом в бомбоубежище к мотыльковцам прибыл тот самый миротворец, появление которого в доблокадном Староболотинске вызвало у агента Сергея затруднения с его опознанием. При виде живого юпитерианца у себя в общине Сергей Васильевич инстинктивно схватился за кобуру, но последовавшее от Главы Совета мысленное предупреждение тут же заставило полковника образумиться.
– Все под контролем, Сергей Васильевич, – поспешил заверить Мотылькова Гавриил. – Это наш друг. И мы к вам по очень важному делу. Организуйте-ка нам встречу с Президентом.
После памятного разговора с Президентом Мотыльков так и не решился познакомить его с рефлезианцами: во-первых, полковник опасался нагоняя за самодеятельность, а во-вторых, не захаживало с тех пор в общину рефлезианца, подходящего по рангу для знакомства с Президентом Российской Федерации. Впрочем, сам Президент после той беседы рефлезианской темы больше не касался.
«Похоже, и впрямь настало время представить их друг другу, – думал Мотыльков, отправившись на поиски Президента лично – невежливо было приглашать столь высокую персону через посыльного. – Хотя какого черта этот юпитерианский мерзавец здесь делает?»
В комнату для приватных бесед, то бишь насосную, гости не пошли, а расположились в столовой, вернее, в той части бомбоубежища, которую Мотыльков под нее отвел. Самые разнообразные – от коряво сбитых из досок до истинно благородных, красного дерева – столы стояли здесь строгими рядами, как в приличном заведении общепита. Столь же пестрое разнообразие наблюдалось и среди стульев. Вышколенные исполнители выбрали три наиболее приличествующих «встрече в верхах» стула и расставили их вокруг самого солидного стола, чей черный лак, правда, был уже изрядно попорчен царапинами от железной посуды и засален десятками побывавших на нем грязных локтей.
Сопровождаемый Мотыльковым и верными телохранителями Президент подошел к желающей видеть его странной группе и недоверчиво замер в отдалении – так, словно был не главой государства, а скромным просителем перед порогом чиновничьего кабинета.
– Чему обязан, господа? – поинтересовался он.
Его охрана не сводила глаз с группы акселератов, которые хоть и не держали в руках оружия, вид все же имели угрожающий.
– Прежде чем представиться, я хотел бы попросить у вас минуточку внимания, – произнес Гавриил, как и подобает воспитанному человеку, выходя навстречу Президенту. – К вам, Сергей Васильевич, это не относится, поэтому, если хотите, можете отвернуться. Итак, первым делом я бы попросил вас, многоуважаемые, сказать мне, какого цвета мои глаза.
– Что за… непонятная просьба! – опешил Президент, но тем не менее и он, и телохранители непроизвольно направили взгляды в одну точку – добрые и искрящиеся (специально ради этого момента; в последнее время обычно усталые и задумчивые) глаза Гавриила.
Ничего не произошло, лишь легкая дрожь заставила одновременно передернуть плечами Президента и его охранников. Дрожь, свидетельствующая о том, что подарок Сагадея действует безотказно на любого землянина.
– Ваши глаза карие, – ответил наконец Президент, недоверчиво поглядывая то на улыбающегося Гавриила, то на невозмутимых акселератов. – А теперь потрудитесь объяснить, что это значит. Однако как-то мне нехорошо – на сквозняке, что ли, продуло…
– Наоборот: отныне с вами полный порядок! – возразил Гавриил. – Разве вы не ощущаете ясность мыслей и прилив бодрости?
– Не ощущаю, – нахмурился Президент, потирая виски. – Так как, вы сказали, ваше имя?
– Прошу простить – я, кажется, забыл представиться. Меня зовут Гавриил. Просто Гавриил. Если бы два месяца назад я попался в лапы к хорошо известным нам миротворцам, они бы представили меня землянам как самого главного рефлезианца.
Реакция президентской охраны на слова Главы Совета была молниеносной – перед ними стоял враг, и Президента следовало сначала прикрыть собой, а затем эвакуировать. Но реакция телохранителей не шла ни в какое сравнение с реакцией смотрителя, который их опередил. Пятеро сотрудников секретной службы застыли вокруг Президента в неестественных позах, и единственное, что могли делать без затруднений, так это моргать. Зрелище напоминало известную детскую игру, когда по команде «замри» игроки прекращают беготню и замирают в том положении, в каком застала их команда водящего.
– Извините меня за мою некрасивую выходку, господин Президент, – изобразил крайнее смущение Гавриил. – Право слово, как-то ненароком получилось…
– Очень впечатляет! – проговорил Президент, оглядываясь на вытянувших к нему руки громил-охранников. – Вас бы, уважаемый Гавриил, в мою секретную службу старшим. Цены бы вам там не было. И что, меня тоже можете так заколдовать?
– Могу, – признался Гавриил, – но не стану. С моей стороны это будет верхом неприличия – вы же как-никак человек почтенный.
– Ну хорошо, что вы от меня хотите?
– Для начала просто поговорить. Так сказать, растопить лед вашего недоверия.
– Что ж, давайте поговорим, – усмехнулся Президент, непонятно почему не испытывающий к «главарю рефлезианцев» страха. В бесстрашии этом следовало опять же винить смотрителя, воздействовавшего на Президента телепатическим «успокоительным». – Только для начала расколдуйте моих парней, а то действительно некрасиво получилось.
Телохранители вновь обрели подвижность и, пристыженные, угрюмо отошли в сторону. На тщетность повторных попыток эвакуации им недвусмысленно намекал по-отечески добрый взгляд рефлезианца.
Президент уселся на услужливо придвинутый акселератом Малонгой стул и только теперь обратил внимание на скромно притихшего Сагадея.
– Вы тоже рефлезианец? – с иронией полюбопытствовал у него Президент. – Или сочувствующий?
– Скорее второе, – ответил за Сагадея Гавриил. – И давайте лучше забудем об этом дурацком названии. Мы такие же рефлезианцы, как и те, кто бесчинствует на поверхности, – миротворцы. Мы – обыкновенные люди, такие, как вы. Ну, может быть, лишь самую малость другие…
– Спасибо, я уже в курсе, – перебил его Президент. – Ваш человек немного просветил меня в этом вопросе.
Гавриил сурово глянул на стоявшего рядом с телохранителями Мотылькова, который тут же виновато отвернулся.
– Пожалуйста, не ругайте его, – вступился за полковника Президент. – Сергей Васильевич сделал это по моей настойчивой просьбе, а ведь я для него, как вы знаете, Верховный Главнокомандующий.
– Ну что ж, тем лучше, – кивнул Гавриил и как бы между прочим заметил: – Надо было мне учитывать этот нюанс, когда обращал в агенты военного… Итак, моего спутника зовут Сагадей, а я, надеюсь, вы не забыли, – Гавриил.
– Вас назвали в честь архангела? – поинтересовался Президент.
– Скорее, это архангела назвали в честь меня, – усмехнулся Гавриил – общаться с Президентом было одно удовольствие, хотя смотритель видел, что в друзья тот напрашиваться отнюдь не собирался.
– Неудивительно, с вашими-то способностями, – заметил Президент. – Итак, я вас внимательно слушаю.
– Господин Президент, – начал Гавриил. – Раз вы уже в курсе, кто мы такие и с чем нас едят – спасибо Сергею Васильевичу, он сэкономил мне массу времени, – перейду с самому основному. За все время существования Человечества мы еще ни разу не обращались за помощью к вам – обычным земным обитателям…
Гавриил сознательно избегал общепринятой в его среде терминологии, дабы не оскорблять Президента немного унизительной классификацией «землекопы».
– Чем же, интересно, я могу вам помочь, сидя внутри осажденной крепости? – хмыкнул Президент. – Вон Сергей Васильевич и тот сегодня имеет куда больше власти, нежели я.
– Поэтому мы и собираемся в первую очередь предложить вывести вас из города, – ответил Гавриил. – У нас есть для этого проверенный способ и маршрут.
– Почему же вы тогда не выводите по нему из города простых граждан? – упрекнул смотрителя Президент. – Исходя из всего, что я о вас наслышан, сейчас вы должны заниматься именно этой проблемой!
– Поймите меня: не все так просто, – спокойным тоном ответил Глава Совета. – Теоретически это выполнимо, но появление множества гражданских лиц в прифронтовой зоне не останется не замеченным миротворцами. Среди них начнется беспокойство, город подвергнется тотальной зачистке, и больше ни оттуда, ни туда не пролетит даже муха. Мы используем наши каналы только в стратегических целях. Недавно мы переправили в зону блокады крупные силы для решающего удара, теперь настала пора обеспечить себе огневую поддержку. А ее организацию хотелось бы поручить вам.
– Тяжеловато нынче будет с огневой поддержкой, – заметил Президент. – Я тут немного в курсе: миротворцы грозятся вот-вот перевести нашу армию на мечи, луки и катапульты…
– Ну, про катапульты – это вы через край, – отмахнулся Гавриил. – Не спорю: увеличивать или понижать напряжение электрического поля они умеют – впрочем, мы тоже, фокус несложный, – но остановить взрывную реакцию снаряда им не по зубам. Создатель миротворцев оказался не настолько щедр, чтобы наделить их неограниченными возможностями. Мы же, к счастью, пока не в той эпохе, когда без электричества и по нужде не сходишь, извините за вульгарность.
– И какая конкретно огневая поддержка вам требуется? – в голосе Президента послышалась деловитость, сразу напомнившая собравшимся, что перед ними, несмотря на невзрачный внешний вид, присутствует Верховный Главнокомандующий.
– Артиллерия. Реактивные снаряды и ракеты ближнего радиуса действия; что-нибудь из старых запасов, в которых отсутствует электронная начинка.
– Перед вашей решающей атакой вы намереваетесь сровнять Староболотинск с землей? – возмутился Президент. – Но ведь в городе еще осталось очень много мирного населения!
– Нет, артналет мы не планируем. И даже будь город совершенно пустым, обстрел его снарядами не даст нужного результата. Если говорить конкретнее, из всего перечисленного мной нам потребуются ракеты и снаряды, которые могут нести контейнеры с химическими репеллентами.
– Час от часу не легче! – не сдержался Верховный Главнокомандующий. – Не засыпать бомбами, так отравить! А для осуществления ваших замыслов обязательно жертвовать оставшимися в городе гражданами? У вас что…
– Будьте добры, господин Президент, выслушайте до конца, – оборвал его Гавриил. – Речь сейчас идет не о чьем-либо уничтожении. Пожалуйста, Сагадей, объясни все господину Президенту как специалист.
Сагадей рванул с места в карьер. Сначала он огорошил Президента известием о том, что он, Сагадей, не кто иной, как стопроцентный миротворец, причем миротворец, приближенный к кровожадному Председателю миротворческого Сената. Пока Президент осмысливал это шокирующее заявление, а Гавриил грозил пальцем его телохранителям, изменник извлек из-под грязной накидки маленький баллончик. На этикетке баллончика значилось, что заряжен он не обычным дезодорантом, а слезоточивым газом, в простонародье – «черемухой».
– Безусловно, вам известно, что это такое, – сказал Сагадей, поставив баллончик в центр стола. – Гавриил просветил меня, что подобную штуковину у вас на Земле может иметь при себе каждый индивидуум и оружием она не считается.
– Вещица, конечно, едкая и противная, но в целом безобидная, – подтвердил Президент. – Хотя опять же все зависит от концентрации и индивидуальной непереносимости. Имеются случаи, когда она не оказывала на человека вообще никакого воздействия, иногда же убивала.
– Среди приближенных к моему Повелителю есть такие, кто уже сталкивался с данной газовой смесью, – продолжал Сагадей, – но я не придавал их россказням особого значения – мало ли непознанного существует на этой планете? Лично меня мучает пребывание в воде, а кое-кто из нас может отсиживаться под водой довольно долго. То же самое с газами. В целом ваша атмосфера совершенна, но кого-то из нас раздражает дым, кого-то – излишняя концентрация углерода, кого-то – чрезмерная влажность воздуха…
– Вашего Повелителя, в частности, раздражаем мы, люди, – вставил Президент.
– Совершенно верно, вы раздражаете его больше всего, – кивнул Сагадей. – Однако вот это, – он указал на баллончик, – заставило меня серьезно призадуматься, особенно после того, как Гавриил посвятил меня в свои планы и принес образец для ознакомления. Буду откровенен: я сталкивался со многими агрессивными атмосферами, порой агрессивными настолько, что краткое погружение в них мгновенно разрушило нашу материальную оболочку. В основном же для нас приемлемы несколько тысяч газовых составов…
– Вот и обитали бы там, – буркнул Президент. – Что, наш воздух какой-то особенный?
– Вот именно – особенный! Ваша атмосфера была искусственно доведена до совершенства. Пребывая в ней, мы испытываем… Как бы это объяснить… В общем, испытываем то же, что и вы, когда находитесь в тепле, сухости, после приема пищи и в полном покое. Это состояние должно быть вам понятно, ведь наши материальные оболочки не слишком отличаются от ваших тел.
Словно в подтверждение своих слов Сагадей неторопливо втянул ноздрями воздух, бывший, к слову, в бомбоубежище весьма далеким от горноальпийских стандартов, и расслабленно закатил глаза.
– То есть при погружении в нашу атмосферу вы испытываете ни с чем не сравнимое блаженство? – попытался подвести черту под пояснением Сагадея Президент.
– Видимо, так, – не открывая глаз, согласился тот. – Когда пробудешь на Земле несколько дней, потом просто не можешь обходиться без ее атмосферы. Неудержимо тянет обратно.
– Э-э-э, милейший, – на лице Верховного Главнокомандующего появилась кривая ухмылка, – да вы у себя во Вселенной, оказывается, самые натуральные наркоманы! Вошли в физическую зависимость от нашей атмосферы и без очередной дозы ломку переживаете! Даже сейчас, стоило только вам упомянуть об атмосфере Земли, как вы прямо-таки засияли весь!
– Что такое «наркоманы» и «ломка»? – открыв глаза, полюбопытствовал Сагадей. – Вы произнесли это таким тоном, словно говорили о какой-то патологии.
– Потом я объясню тебе, что имелось в виду, – поспешил вернуть разговор в нужное русло Гавриил. – Не отвлекайся и, пожалуйста, покороче.
– Действительно, времени у меня мало, – подтвердил Сагадей. – Я не должен надолго отлучаться из-под охраны… Так вот, газовый состав, который находится – точнее, находился – в этой емкости, я при поверхностном анализе агрессивным не счел. Мы можем обитать в средах и похуже. Но вскоре я понял, что ошибаюсь. Я с рождения тяготею к наукам, а наука без экспериментов – ничто. Естественно, что экспериментировать мне, кроме как на себе, было не на ком – вызвало бы ненужные вопросы… В общем, я набрался храбрости и распылил возле себя всю емкость, после чего принялся усиленно дышать выпущенным из нее газом.
Сагадей прервался, посмотрел сначала на Гавриила, затем на Президента – те слушали его внимательно и терпеливо дожидались окончания драматичной истории о самоотверженном борце за мир во всей Вселенной.
– Меня спасло то, что я находился на открытом воздухе и вдохнул малую порцию газовой смеси, – продолжил Сагадей. – Мои органы дыхания тут же попытались исторгнуть из себя, казалось бы, вполне терпимый газ, но не смогли – напрочь отключились!
– Тебя парализовало? – спросил Гавриил.
– Не то чтобы парализовало. Я двигался, однако не мог дышать. Выход оставался только один – в срочном порядке возвращаться в свою первозданную форму, а для этого прежде всего следовало выйти за пределы гравитационного поля планеты.
– Почему? – полюбопытствовал Президент.
– Наши нематериальные формы не могут существовать в условиях гравитации. Примерно по той же причине, почему вы не можете существовать за границами земной атмосферы. Фактор гравитации порождает особую среду, которая предъявляет чрезвычайно жесткие требования для пребывания в ней.
– Понятно, – удовлетворенно кивнул Президент. – Я, правда, в тонкостях таких наук не силен – другие были университеты, – однако в школе физику учил, про гравитацию слыхал. Ну и как, получилось у вас самостоятельно выбраться из гравитационного поля или кто помог?
– Ни то и ни другое. Я просто не успел – агрессивный газ унесло ветром, и, когда вокруг меня нормализовался газовый баланс, дыхание опять включилось. Правда, некоторое время я все же приходил в себя от пережитого.
– А как же тогда вашим сородичам удавалось столь долгое время находиться под водой без воздуха?
– Видите ли, наш орган дыхания в отличие от вашего универсален, – ответил Сагадей. – Он способен функционировать и в воде, действуя по принципу органов дыхания тех слаборазвитых созданий, которых под водой полным-полно. Во время опыта дыхание мое отключилось полностью. Не задержалось, не перешло в другой режим функционирования, а попросту отключилось.
– Итак, что я должен вынести из вашей лекции, многоуважаемый Сагадей. – Президент скрестил руки на груди и откинулся на спинку стула. – Наш слезоточивый газ, так хорошо зарекомендовавший себя при подавлении массовых беспорядков, парализует ваши органы дыхания и заставляет вас искать спасение за пределами очага поражения. Кстати, Сергей Васильевич давно применяет эту методику, до которой он дошел методом научного тыка…
– То есть случайно, – пояснил для Сагадея Гавриил.
– Значит, когда вы, Гавриил, требовали у меня ракеты для транспортировки контейнеров с репеллентами, вы собирались зарядить их слезоточивым газом?
– Совершенно верно, – подтвердил Гавриил. – Множество снарядов и ракет. Вы должны будете в нужный день и в нужный час произвести самую массированную в истории планеты газовую атаку. Вам придется накрыть блокадную зону таким плотным облаком газа, чтобы в него при желании можно было вбить гвоздь!
– Стоп-стоп-стоп! – взмолился Президент. – Эта задача не так скора в осуществлении, как вы думаете.
– Трех недель для подготовки хватит?
Президент в задумчивости почесал переносицу.
– Задействую все мощности… – принялся размышлять он вслух. – Произведу ревизию на складах… Переоснащу ракеты с другими видами газов… Попрошу у соседей… Может быть, НАТО поделится кое-чем… Поделится, куда оно денется!.. Переделка ракет на ручные системы пуска… Транспортные издержки… Маловато времени, тем более учитывая тот факт, что я еще сижу здесь, а не в Генштабе.
– Надо уложиться, господин Президент, – помотал головой Гавриил. – Задержка даже на несколько часов может оказаться для планеты фатальной.
– Ну хорошо, постараюсь, однако накрываем мы город газовым облаком, и что дальше? Миротворцы перелетают на другое место и оккупируют новый город, а то и вовсе начинают повальную резню. Или вы хотите гонять их газом, пока им это не надоест?
– Нет, попытка нами будет предпринята только одна. И будем надеяться, что миротворцы, почуяв опасность, ринутся вверх, а не в стороны. А ради этого следует сделать так, чтобы зона поражения газом по площади была как можно больше.
– И что же ждет их наверху, кроме родной среды обитания, разумеется?
– Их будут ждать те, кого миротворцам запугать гораздо труднее, – уклончиво ответил Гавриил. – С ними уже заключен договор.
– Тоже небось далеко не ангелы?
– Не ангелы, – согласился Гавриил, – но они так же, как и мы, очень обижены на миротворцев.
– Что ж, надеюсь, вы знаете, что делаете, – развел руками Президент, озадаченный и предстоящим переходом через линию фронта, и свалившейся ему на голову проблемой организации газовой атаки, и своим грядущим возвращением на политическую арену практически из могилы. – И все же, господа, хочется опять вернуться к одной щепетильной теме. Хоть вы и собираетесь производить газовую атаку простой «черемухой», но столь плотная концентрация превращает ее в смертельно опасное оружие. Огромных жертв среди мирного населения не избежать, и это меня сильно тревожит.
– Сергей Васильевич, подойдите к нам, пожалуйста, – обратился к стоявшему неподалеку Мотылькову Гавриил.
Агент Сергей стал свидетелем происходящего разговора по той причине, что его никто не прогонял, а сам он решил, что по праву хозяина должен находиться рядом с высокими гостями. По укоренившейся военной привычке полковник сначала поправил головной убор – сегодня это была скромная солдатская ушанка, – одернул ремень и четким шагом приблизился.
– Сергей Васильевич, вы имеете точные данные, сколько общин сформировано на сегодняшний день внутри блокадной зоны? – спросил его Глава Совета.
– На сегодняшний день, помимо нашей, в Староболотинске существуют еще три крупные общины и несколько мелких, – отрапортовал Мотыльков. – К сожалению, мелкие общины не проявляют достаточную осторожность, и их количество постоянно сокращается.
– У вас есть с ними связь?
– С крупными есть, с мелкими не со всеми.
– Расскажите о том, где они расквартированы.
– Крупные обитают в подземных коммуникациях: Вторая община забаррикадировалась на станции метро «Старая Церковь», Третья – в подвальных лабораториях Института ядерной физики, Четвертая занимает нижний ярус подземной автостоянки возле Заельницкого рынка. Мелкие общины ютятся где придется, в основном по подвалам, неподалеку от продовольственных складов и магазинов.
– Вы были в каждой из крупных общин?
– Так точно, мне частенько приходится сводить потерявших друг друга родственников.
– А теперь как эксперт в военном деле ответьте на такой вопрос: возможно ли в местах нахождения крупных общин переждать газовую атаку?
– Какую по продолжительности? – попросил уточнения полковник.
– Порядка трех-четырех часов. Пожалуй, это максимум.
– Проще всего, конечно, нам, – ответил Мотыльков после короткого размышления. – У нас герметичные двери, шлюзовая камера и система регенерации воздуха, правда, работает она от дизельной подстанции, а дизеля мы по вполне понятным причинам не заводим… Третья община тоже может без проблем пересидеть сутки-двое при полной загазованности поверхности: институтские подвалы ядерщиков ненамного отличаются от бомбоубежища. А вот Второй и Четвертой придется туговато: станция метро и гараж не самые изолированные от внешней среды помещения. Я бы определил их предел стойкости в двадцать минут – полчаса, даже при условии предварительной закупорки входов и отдушин… Значит, вопрос о газовой атаке решен окончательно?
– И бесповоротно! – кивнул Гавриил.
– Тогда я рекомендую вам одобрить следующее, – сказал Мотыльков. – По системам коммуникаций метрополитена мы могли бы перевести Вторую общину к нам. Людей в ней гораздо меньше, чем у нас, и вместе мы без проблем продержимся в полной изоляции от внешнего мира двое-трое суток – воздуха хватит. Четвертую общину – она самая маленькая – было бы рациональнее всего определить в институт ядерщиков, но в этом случае придется совершить рейд по поверхности.
– Рейд по поверхности мы организовать сможем, – заверил полковника Гавриил. – Ваше предложение, Сергей Васильевич, принято. Самые маленькие общины, которые вам известны, начинайте подтягивать к себе начиная с завтрашнего дня. Вторую и Четвертую переправим дня за три до начала операции. Соберите все противогазы, какие только сумеете раздобыть. Проверьте генераторы вентиляционных систем – возможно, придется ими воспользоваться… Впрочем, что это я здесь распоряжаюсь – вы все знаете гораздо лучше меня. Итак, господин Президент, слово за вами!
– Черт меня побери, я только что выслушал самое конструктивное предложение по ликвидации кризиса за все время с его начала! – кипучий энтузиазм, столь присущий прежнему Президенту, снова бил из него вулканом. – Газовая атака будет, пусть мне даже самому придется кидать газовые гранаты. Выводите меня наружу!
Гавриил поднял ладони, словно заслоняясь от сокрушительной волны президентского энтузиазма.
– Собирайте вещи, и можем выдвигаться хоть сей момент.
– Да о каких вещах вы говорите! – усмехнулся Президент. – Нам с ребятами только подпоясаться…

– Дальше сами! – распорядился Гавриил, останавливаясь возле разбитого танка и прекращая удерживать над Президентом и его охраной «скользкий колпак». Президент и телохранители присели на корточки, переводя дух вместе с Гавриилом: всю ночь они двигались в сумасшедшем темпе и достигли позиций землян еще затемно. Но появляться перед армейскими укреплениями следовало все-таки при солнечном свете, чтобы держащие пальцы на спусковых крючках солдаты не сочли выходящую из блокадного города группу очередной вражеской провокацией.
Позади осталось несколько километров кишащей свирепыми Сатирами территории, впереди блестели уже отчетливо различимые огни костров и полевых кухонь войсковой части. Необходимо было прошагать еще около полукилометра, но зона эта, как было заметно, считалась людьми безопасной – цепочки следов солдатских сапог испещряли тонкий снежный покров.
– Никогда бы не подумал, что обрадуюсь, почуяв этот запах, – заметил Президент, принюхиваясь к долетающему из укрепрайона дыму полевой кухни. – Простые, приготовленные на огне щи! Как я их раньше ненавидел, а теперь готов, наверное, целую кастрюлю выхлебать!
Гавриил ответил ему сдержанной ухмылкой.
– Видимо, пора прощаться, – произнес Глава Совета после того, как немного передохнул. – Рад был с вами познакомиться, господин Президент. Удачи вам – мы надеемся на вас как на наше единственное спасение.
– Что ж, пора, значит, пора, – согласился Верховный Главнокомандующий. – Я тоже был рад знакомству, господин главный рефлезианец. Вам удачи втройне. Не переживайте: о сроках я помню… Надеюсь, еще свидимся?
– Не буду лукавить: скорее всего, нет, – произнес Гавриил.
– Почему же? – удивился Президент. – Могу вам обещать, что в случае успеха операции ваше… секретное общество будет признано легальным и все вы станете полноправными гражданами России. Почетными гражданами!
– А зачем нам это? – снисходительно улыбнулся смотритель. – Нет, конечно, спасибо за честь, но я тысячелетиями жил обыкновенным человеком с минимумом потребностей и был счастлив. У меня есть имя – Гавриил, так я и хотел бы именоваться, безо всяких приставок и званий. И любой из моего окружения согласится со мной, так что покорнейше прошу меня извинить. Просто дайте нам жить, как раньше, другого не прошу… Хотя нет, одна просьба все-таки имеется: будьте впредь более осмотрительны в выборе друзей.
– Насчет этого могу поклясться вам на Конституции! – заверил Гавриила Президент и дружески козырнул ему на прощание. Смотритель отсалютовал главе государства таким же жестом, хотя ни в каком звании и ни в одной армии сроду не числился.
Через мгновение на месте, где только что стоял Глава Совета смотрителей, образовалась пустота, и лишь отпечатывающиеся словно сами по себе следы на снегу да легкие завихрения снежинок вокруг ставшей невидимой смотрительской фигуры говорили Президенту о том, что Гавриил – вовсе не мифический архангел, а реально существующий человек. Но человек, при общении с которым невольно начинаешь верить в самые невероятные сказки.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ
ЖЕСТОКАЯ МУЗА ИСКУССТВА ВОЙНЫ

Удар грядущего дня готов принять я стоя.
Военная песня индейцев племени оджибве

Зима вошла в Староболотинск, словно Наполеон в сожженную Москву. И если раньше ей не радовались лишь работники коммунальных служб да водители, то в этом году прихода зимы не желал никто, даже дети. Седовласая старуха-зима бродила по пустым улицам, заходила в распахнутые двери и окна, в явном раздражении разбрасывала по промерзлым комнатам снег и брела дальше, обиженно воя в обесточенных проводах ледяным ветром. Холодной зиме не нравился такой холодный прием, и она недоумевала, почему в этом городе ее встречают столь недружелюбно. Откуда ей, заезжей гостье, было знать, что нынешним своим визитом она невольно помогает не горожанам, а тем, кто выгнал их из домов в темные подземелья. Впрочем, зиме было на это наплевать – ее-то ведь никто ниоткуда не выселял да и не мог выселить в принципе.
Несмотря на равнодушный прием, зима все равно обещала остаться в Староболотинске как обычно – до прихода сменщицы-весны. И, словно решив выказать свое недовольство нынешней негостеприимностью горожан, взялась за самоуправство: то вываливала на вымерший город горы снега, то стегала его хлесткими плетями буранов, то терзала невероятными даже для Сибири морозами…
Разбившиеся по общинам выжившие люди взирали на беспредел зимы с усталым равнодушием, укутывались потеплее и отсиживались в глубоких подземных убежищах. Редкие отчаянные смельчаки в грязно-белых маскхалатах выбирались на поверхность, и то лишь по самым неотложным делам, к которым относилась прежде всего добыча медикаментов и горючего для примусов – дровами и углем предпочитали не пользоваться, дабы дым не навел на убежища врага. Запасы провианта, согласно строгому распоряжению старших общин, были произведены еще осенью: и их количества должно было хватить до весны, такой далекой и нереальной…
Люди уже не ждали ничего – ни помощи, ни чуда. Постоянное пребывание в холодных подземельях, ежедневно наблюдаемая смерть и отсутствие надежд на то, что когда-нибудь вернется прежняя, человеческая жизнь, постепенно разучили плакать даже детей. Не слышно было ни разговоров, ни бесед, поскольку все они так или иначе затрагивали прошлое, а зачем лишний раз его ворошить, если будущее теперь не существовало и в мечтах?
Поэтому, когда однажды, в очередной ничем не примечательный день (ночь? вечер? утро?) в убежище Четвертой общины пришли какие-то люди (миротворцы? рефлезианцы?) и приказали общинникам встать, собрать самое необходимое и куда-то идти (на смерть? на свободу?), те не воспротивились, просто поднялись, взяли на руки обессиленных детей и безропотно зашагали наружу.
Мефодий стоял у выхода из подземного гаража и вглядывался в лицо каждого, кто проходил мимо него. Как только очередная группа людей оказывалась на улице, ее тут же накрывал «скользким колпаком» один из смотрителей и вел по направлению к Институту ядерной физики – месту расквартирования Третьей общины. Путь предстоял недолгий – всего пару кварталов, – но за эти пару кварталов с вышедшими на поверхность людьми могло случиться все, что угодно. И хоть вокруг были выставлены группы наблюдения, огромный риск эвакуации Четвертой общины от этого не ослабевал.
– Их здесь нет, – сказала Кимберли, выйдя из гаража и остановившись рядом с Мефодием. – Я проверила.
– Да, я уже понял, но… – пробормотал Мефодий, не сводя глаз с пожилой пары, бредущей мимо и трогательно поддерживающей друг друга под руки. – Подумал, столько времени прошло, вдруг с первого взгляда не признаю…
– Пойдем, – Кимберли настойчиво потянула его за локоть. – Может, твоего брата и его жены вообще в тот день в городе не было, может, они где-нибудь на Тенерифе загорали.
– Все может быть, – угрюмо согласился Мефодий, следуя за подругой. – Кирилл раньше любил по осени на Канары махнуть…
Эвакуация прерывалась четыре раза: трижды наблюдателями были замечены Сатиры, а в последний раз – маячивший в небе высший юпитерианец. При поступлении сигнала об опасности находящаяся в пути группа людей незамедлительно скрывалась в близлежащих подъездах, специально перед операцией проверенных и подготовленных для подобных случаев по всей протяженности маршрута. Единственное, что могло выдать людей, так это отпечатки ног на снегу, но свирепствующий сегодня буран успевал заметать следы начисто.
Некогда один из крупнейших научных объектов города, ныне Институт ядерной физики напоминал таковой весьма отдаленно. И пусть разграблен он был лишь поверхностно – ибо чем жизненно необходимым можно поживиться в обители высоколобых ядерщиков? – при входе в институт создавалось впечатление, что посетитель попал в заколдованное спящее королевство, причем спящее уже достаточно долго. Унылые серые стены, в мирное время обязанные настраивать персонал на рабочий лад, теперь вгоняли в такую же серую тоску и невольно вызывали суицидальные мысли.
Старшим Третьей общины являлся майор вневедомственной охраны Неряхин, ранее возглавлявший подразделение, отвечавшее за сохранность в институте радиоактивных материалов. Несколько килограммов плутония, радия, стронция и урана все еще находились на подотчете Неряхина. Подобно Мотылькову, он тоже не считал себя освобожденным от должности и потому как зеницу ока берег драгоценные свинцовые контейнеры.
Поначалу Неряхин воспротивился слиянию Третьей и Четвертой общин – и без того в институтских подвалах было довольно тесно, – но, когда узнал, что слияние осуществляется из-за попытки ликвидации блокады, сразу же прекратил пререкания. Впрочем, пререкаться он прекратил бы в любом случае, поскольку с недавних пор смотритель Гавриил начинал беседу с каждым землекопом со снятия юпитерианской блокировки.
Четвертая община благополучно влилась в состав Третьей, после чего по своей численности они вплотную приблизились к Первой. Однако мотыльковцы, уже принявшие в свои ряды несколько мелких общин, также продолжали пополнение и готовились вот-вот приютить у себя в бомбоубежище членов Второй, тоже очень крупной общины.
Мефодий лично исследовал все закоулки Института ядерной физики и его подземных лабораторий, куда в доблокадную пору мог пробиться разве что опробованным в Ницце способом. Захламленные коридоры, бывшие некогда стерильными, словно больничная операционная; расположившиеся на грубо сколоченных лежанках и прямо на холодном кафеле люди; непрекращающийся кашель, стоны и невнятное бормотание спящих…
Ни Кирилла, ни Раисы не оказалось и здесь. На все расспросы изможденные люди отвечали лишь равнодушными взглядами, редко кто добавлял при этом «не видел» или «не знаю». Чувствуя, что результата он не добьется, Мефодий прекратил надоедать унылым общинникам, которых, похоже, ничего в этой жизни больше не волновало.
Покидая убежище объединенных общин, акселерат постарался разогнать свои мрачные думы мыслями о предстоящих в скором времени заботах. Не то чтобы, зацикливаясь на них, можно было поднять себе настроение, но волнение об общих, а не о личных интересах все-таки мобилизовало и не давало перед началом грядущих событий непростительно размякнуть.

Уход Президента никак не сказался на общине Мотылькова. Его бойцы лишних вопросов не задавали, а всем остальным было попросту наплевать, как было бы им, наверное, наплевать, если бы вдруг на поверхности вместо зимы наступило лето. Дабы поднять упавший дух сограждан, сразу же после ухода Президента Мотыльков во всеуслышание заявил, что глава государства был ценой неимоверных усилий переправлен через блокадную линию и обязался в скором времени разрешить насущную проблему человечества в целом и Староболотинска в частности.
Ожидаемого душевного подъема не возникло, к чему полковник был в принципе готов. Общинники выслушали его равнодушно, после чего понуро разбрелись по своим укромным уголкам.
– Знамо дело, разрешит! – буркнул кто-то из пенсионеров. – Быстрее бы только бомбил…
Волна самоубийств в Первой общине постепенно сошла на нет – видимо, все, кто был способен на этот шаг, свои планы уже осуществили. Полковник, правда, все еще опасался снимать бойцов с круглосуточной вахты в общем жилом помещении, но допуск общинников к мировым новостям открыл, тем более что из-за блокадной линии смотрители принесли агенту Сергею миниатюрный телевизор с комплектом аккумуляторов. Полковник надеялся, что эта бесценная здесь техника прослужит исправно хоть какой-то срок, поскольку юпитерианцам гасить электромагнитными импульсами в Староболотинске уже давно было нечего.
Просмотр новостей стал единственным событием, которым можно было растормошить обитателей Первой общины. Большего Сергей Васильевич общинникам не позволял – опасался, как бы злоупотребление телепередачами, в особенности художественными фильмами о красивой жизни, не вызвало новый наплыв массового суицида. Новости же так или иначе вращались вокруг анклава миротворцев и являлись достаточной пищей для ума усталых общинников. Для голодавшего длительный срок человека тарелка бульона предпочтительней уставленного яствами стола…
Само собой, возвращение Президента невозможно было сохранить в тайне. Однако, будучи человеком, закаленным службой во внешней разведке, он не стал разглашать всех подробностей своего чудесного побега из блокадной зоны. Сказал лишь, что целые сутки полз по мерзлой земле, накрытый белой простыней. На провокационный вопрос, как ему посчастливилось не обморозиться, он ответил, что прошел в Староболотинске суровую школу выживания и посему ни холода, ни голода отныне не страшится.
Первым делом Президент устроил публичную головомойку тем, кто в его отсутствие настаивал на ядерном ударе по оккупированному инопланетным врагом Староболотинску.
– В городе находится огромное количество выжившего населения! – поведал Президент всему миру. – Они прячутся по щелям, мерзнут, голодают и при этом не перестают надеяться на нашу помощь. И чем же вы собираетесь им помочь? Ядерной боеголовкой?.. Я думаю, что всем нам за такие мысли должно быть стыдно! Проблема действительно не из легких. Наши враги могучи, но они далеко не бессмертны. Я сам видел, как их убивали обыкновенные люди, такие, как вы и я! Так что будем искать наиболее оптимальное решение для выхода из кризиса.
– У вас уже есть на этот счет какие-нибудь идеи? – раздался вопрос из зала.
– Да, есть! Они основаны на новейших технологиях и будут реализованы в самое ближайшее время, – ответил Президент, ограничившись этим расплывчатым ответом.
Дальнейшие репортажи рассказывали об усилении активности военных по всей планете и о железнодорожных составах, стягивающихся к зоне чрезвычайного положения.
Однако какого-либо беспокойства в стане врага замечено не было: либо он настолько верил в свою непобедимость, что совершенно не интересовался происками землян, либо тоже запланировал нечто грандиозное и просто не хотел размениваться по мелочам, отвлекаясь на обычные вылазки. Но в любом случае пренебрегать конспирацией Верховный Главнокомандующий никому не позволил, и как репортеры ни старались, сверх того, что Президент заявил на первой пресс-конференции, они у него так ничего и не выведали.

– Что бы такое ценное потребовать у тебя за эту услугу… – Мигель в задумчивости поднял глаза к потолку бомбоубежища, выискивая в уме ответ на абсолютно непонятную Мефодию загадку. Последняя услуга, которую помнил за ним акселерат, была переданная за обедом соль, но раньше мастер платы за подобные мелочи не взимал. – И взять-то с вас, уважаемая жертва акселерации, нечего, вот ведь незадача… Может, еще один портрет тебе заказать? В полный рост и при регалиях.
– Поясните, пожалуйста, уважаемый носитель двенадцати дисциплинарных регалий, за что это я должен увековечить вас в акварелях? – хмыкнул Мефодий, несмотря на подавленное настроение, нашедший в себе силы воздать мастеру ответным сарказмом.
Впрочем, Мигель испытывать его терпение не стал и, поманив в общее жилое помещение, молча указал в противоположный конец зала – туда, где располагалась первая партия эвакуированных членов Второй общины.
– Это я их обнаружил! – похвастался Мигель. – Пока вы там наверху наслаждались свежим воздухом, мы тоже решили зря времени не терять. Наведались на станцию метро, где окопалась Вторая община, проторили дорогу и прихватили кое-кого из желающих сменить обстановку… Я когда их увидел, чуть было мимо не прошел, но потом все-таки признал – мастера не проведешь!
До Мефодия наконец дошло, кого имеет в виду остроглазый Мигель.
В дальнем углу помещения неспешно раскладывало пожитки ничем не примечательное семейство – по-видимому, муж, жена и не то престарелая мать, не то бабушка. Вид у всех троих был измученный: как-никак они только что отмахали несколько километров по тоннелям метро, отнюдь не приспособленным для пеших прогулок. Признаться, акселерат и сам не обратил бы на это семейство внимания, если бы не Мигель.
Первой Мефодий узнал Раису, и то лишь потому, что она повернулась к нему лицом. Острый носик Раисы Николаевны торчал из-под укутывающей ее древней вязаной шали, которую, наверное, носили еще во времена первых пятилеток. Шаль и грязь на лице Раисы старили бывшую жену господина Ятаганова-младшего лет на пятнадцать, но Мефодий невольно отметил, что глаза ее – большие, карие и бездонные – все так же обворожительно прекрасны.
Некогда любительница роскошных туалетов, ныне Раиса предпочитала короткий полушубок на овчинном меху, стеганые ватные штаны и валенки, которые были великоваты даже ее сегодняшнему супругу, представительному Кириллу Петровичу Ятаганову-старшему.
Сам Кирилл Петрович, или, как он любил называть себя по аналогии с «Дубровским», Кирила Петрович, после всех злоключений, что пережили они с женой за последние месяцы, из прежней своей представительности сохранил лишь высокий рост, да и то только потому, что рост взрослого человека – величина практически неизменная. От былой упитанности и подчеркнутой холености делового человека у Кирилла не осталось и следа. Нечесаные космы, торчащие наружу из-под драной кроличьей шапки; дубленка, когда-то благородная, а теперь заляпанная грязными пятнами всех оттенков; утепленные охотничьи штаны, разодранные на коленях и грубо заштопанные суровыми нитками; одного размера с Раисиными неаккуратно обрезанные валенки… Таким являлся сегодня облик бывшего владельца четырех магазинов.
Пока жена отогревала замерзшие пальцы над тусклым пламенем керосинки, Кирилл развязывал баул с вещами и расстилал на полу принесенный с собой матрас. Движения рук Кирилла были резкими и раздраженными, будто он сейчас не распаковывал вещи, а увлеченно играл с невидимым противником в настольный хоккей и при этом проигрывал.
Сидевшая чуть поодаль от них щуплая старушка с кудрявой собачкой на руках родственных связей с четой Ятагановых не имела, но пришла в Первую общину наверняка вместе с ними. Старушку Мефодий опознал сразу, поскольку тяжкие скитания по холодным подземельям ее совершенно не изменили. Пелагея Прокловна, она же агент Пелагея в среде высших землян и просто Прокловна для остальных знакомых, выглядела на удивление бодро и, кажется, нисколько не мерзла в своем платочке, ватнике и спортивном трико. Из вещей при ней имелся один безразмерный рюкзак с притороченным сверху матрасом, за которым при желании могли спрятаться три подобных Прокловне миниатюрных бабули. Похоже, что изнурительный марш-бросок по пересеченной местности утомил Прокловну не больше, чем прогулка по магазинам. Оно и понятно – в пору лекарственного травосбора, собирая свои гербарии, целительница-старушка отмеривала в пригородных лесах дистанции куда длиннее.
Прокловна склонилась над своим фокстерьером Тузиком и что-то тихонько шептала в его мохнатое ухо, очевидно, успокаивала взволнованную переменой обстановки собачонку. Тузик нервно ерзал у нее на коленях, жалобно поскуливал и с рук хозяйки отказывался слезать категорически.
Мефодий немного понаблюдал издалека за этой необычной троицей, после чего решился-таки приблизиться.
Прокловна заметила его первой, всплеснула руками, выпустила Тузика и кинулась навстречу, едва не перекувыркнувшись через стоявший у нее под ногами рюкзак.
– А Мигелька-то, паразит, и словом не обмолвился! – запричитала она, обнимая Мефодия и смахивая непрошеную слезу. – Пойдемте, говорит, Пелагея Прокловна, с нами, там обстановка безопасней, и ни гугу более! Только хотела у него насчет тебя выведать, как он, стервец, сразу шасть в сторону и молчок – дескать, прости, бабушка, занят я сейчас. Ну жив, и слава богу, слава богу… А мы вот с Кирюшей и Раечкой вместе теперь держаться решили, как-никак знакомы-то давно. Заботятся они о бабке нынче, как и внуки, бывало, не заботились. Помогают, храни их господь…
Кирилл и Раиса оторвались от своих занятий и сейчас не сводили глаз с выросшего как из-под земли Ятаганова-младшего, который по совершенно необъяснимой для них причине выглядел на фоне окружающей обстановки невозмутимым, опрятным и, в отличие от Кирилла, гладко выбритым. А также, как понял Мефодий, внимательно присмотревшись к старшему брату, кристально трезвым.
Кирилл был слегка навеселе – именно этим объяснялась несобранность и нервозность его движений. По его изрядно помятому лицу было видно, что к бутылке он прикладывается достаточно регулярно, вот только кто снабжает его спиртным – неизвестно, так как сам Кирилл на добытчика не походил. Видимо, порядки во Второй общине были куда демократичнее, чем у адепта строгой дисциплины Мотылькова, карающего за распитие спиртных напитков такими тяжелыми штрафработами, от которых схватил бы грыжу даже Геракл.
Раиса робко выглядывала из-за плеча мужа. И хоть при появлении Мефодия в ее глазах загорелась искорка от нечаянной встречи с бывшим «другом-любовником-мужем», тем не менее от публичного проявления радости Раиса воздерживалась, явно ожидая, каковой окажется реакция Кирилла. Причины подобной кротости некогда неукротимой Раисы могли быть разными, но только сейчас Мефодий обратил внимание на почти рассосавшийся синяк под ее глазом.
– Ну, здравствуй, братишка, – выговорил наконец Кирилл. В голосе его чувствовался испуг. – А мы уж с Раей это… и не чаяли тебя увидеть… Мать говорила, что ты у нас теперь деловой, постоянно в разъездах, и все такое… Надеялись, что не было тебя тогда в городе…
Словно собираясь отобрать кусок мяса у тигра, Кирилл с опаской подошел к Мефодию и неуверенно сгреб его в объятия, далеко не такие цепкие, как у щупленькой бабушки Пелагеи.
– Здравствуй, братишка. – Мефодий тоже обнял брата, крепостью своих объятий пытаясь доказать, что не держит на Кирилла абсолютно никакого зла. – А я уж тебя обыскался…
– Ну ладно, хорош, а то что-то уже в спине хрустит… – взмолился Кирилл, пытаясь высвободиться из хватки акселерата, которая, если бы тот захотел, могла бы стать для Кирилла фатальной. Но Ятаганов-младший был сейчас сама доброта и действительно обрадовался брату, обрадовался так, как до сего момента не радовался ему ни разу в жизни.
Раиса терпеливо дождалась своей очереди, после чего вспорхнула со скамьи и повисла на шее Мефодия, но, правда, лишь на мгновение – для того чтобы чмокнуть его в щеку и тут же ретироваться. Запахов косметики Раиса сегодня не источала, но, помимо хорошо знакомого аромата ее тела, Мефодий с некоторым разочарованием учуял нечто новое – то же самое, чем так щедро веяло от Кирилла. Только от Раисы этим веяло чуть меньше.
«Что ж, я не удивлен, – невольно подумал Мефодий. – Ты ведь раньше так стремилась не отстать от него в светских манерах… Не отстаешь и сейчас».
– Какой ты стал прямо… – Раиса растопырила руки в стороны, изображая «здоровый как бык». – Здесь закалился или еще там?
«Там», видимо, следовало понимать «в доблокадную пору».
– Это точно, – подхватил Кирилл. – Чуть ребра не переломал! Так ты, значит, у вашего полковника в бойцах, а я не знал… Вот уж чего от тебя не ожидал, так это того, что ты вообще способен воякой стать! Хотя надо было догадаться – квартиру мою ты тогда по пьянке круто разгромил…
«А они ведь ничегошеньки не помнят! – осенило Мефодия. – Ни то, как выдворяли меня, ни то, как бригаду Васьки Конопатого нанимали, ни то, что потом было… Хорошая работа по промывке мозгов, уважаемый Глава Совета, что могу сказать?»
Исполнитель посмотрел на своих, как он привык именовать их за глаза, полуближних родственников, на их вполне искренние, слегка пьяные улыбки… Стоит сообщить им о своей принадлежности к рефлезианцам или нет? Все равно в скором времени тайна его наверняка будет раскрыта. Посмотрел на внимательно наблюдавшую за ним агента Пелагею…
И не рискнул.
– Да вот, вступил в отряд Сергея Васильевича, – подтвердил Мефодий. – Что поделаешь, постоянная нехватка боеспособных людей… Пришлось с некоторых пор взяться за здоровый образ жизни – лучше поздно, чем никогда. Ваши-то как дела?
При упоминании о делах Кирилл помрачнел.
– Будто не видишь! – пробурчал он. – Хреновее не бывает. Только-только четвертый супермаркет открыл, товар завез, с кредитами еще не рассчитался… Только масть пошла, как на тебе!.. Мы с Райкой даже ребенка на будущее лето запланировали… Так что, братишка, какие там дела, все дела сегодня под развалинами остались…
Кирилл насупился еще больше, а Раиса часто-часто заморгала, видимо, хотела сдержаться, но не смогла и разревелась, размазывая по грязным щекам слезы. Кирилл посмотрел на жену, вздохнул и скупо потрепал ее по плечу. После чего вернулся к своим недораспакованным вещам, долго копался в них и наконец извлек из узла уже на треть опустошенную литровую бутылку водки.
– Давай, что ли, за встречу, – предложил он, усаживаясь на матрас. – Стопок, правда, нет, поэтому придется прямо из горла.
– Прости, брат, я на службе, – сказал исполнитель, хотя выпить с Кириллом был не прочь – когда они в последний раз пили с ним за компанию, тем более из горла? – Дисциплина у нас суровая, так что вот это, – он указал на бутылку, – ни под каким видом. Извини, давай лучше как-нибудь потом.
– Нельзя – значит нельзя, – не стал пререкаться Кирилл. – Ну, ты как хочешь, а мы, пожалуй…
И, как истинный джентльмен, сначала любезно предложил выпить даме. Раиса утерла рукавом слезы, которых сегодня вовсе не стеснялась, ухватила бутылку и, громко шмыгнув носом, произнесла:
– Ладно, братья, говорю тост. Я знаю вас обоих давно, кого-то чуть дольше, кого-то чуть меньше, в общем, неважно… Мужики вы каждый по-своему хорошие, поэтому хватит отныне ссориться. Короче, давайте за встречу и нерушимую дружбу братьев Ятагановых на веки вечные. Ну… и за все хорошее тоже!
И, зажмурив глаза, припала к горлышку, а затем, будто по команде «Старт», совершила несколько торопливых глотков. Кирилл, опасаясь, что супруга выронит невзначай бутылку – видимо, подобное уже случалось, – страховал ее, держа руки под бутылочным донышком и готовясь, если что, поймать бутылку в полете. Сцена эта вызвала у Мефодия едва заметную улыбку, хотя на самом деле улыбаться здесь было нечему.
– Ух-х-х! – Лицо Раисы искривилось, а прекратившиеся было слезы побежали с новой силой. – Если правду говорят, что Первая община не пьет, то с завтрашнего дня мы с тобой, Кирюша, в завязке.
– Да, я слышал, что этот Мотыльков крут на расправу, – подтвердил Кирилл, принимая из рук Раисы бутылку, содержимое которой уменьшилось очень заметно. – А скажи, братишка, ты наверху часто бываешь?
– Приходится, – ответил Мефодий, глядя, как брат воспроизводит продемонстрированный его женой душераздирающий номер под названием «из горла в горло», только у Кирилла он продолжался секунд на пять дольше. – Где-то раз в два дня выползаем в город по разным делам.
– Случаем не обратил внимание, как там мои лавочки, сохранились?
Мефодий не стал скрывать от брата жестокой правды и поведал, что виденный им не так давно супермаркет нуждается не только в новой завозке товара, но и в тотальной реконструкции. Услышанное не стало для Кирилла откровением, но все равно заставило в очередной раз прибегнуть к «успокоительному». Как выяснилось впоследствии, теперь Ятаганов-старший принимал его куда чаще, чем диабетики – инсулин.
– Пьют, Мефодьюшка; с той поры, как встретила я их, почитай, ни дня еще не пропустили, – сокрушенно покачала головой Пелагея Прокловна, когда опорожнившую бутылку чету Ятагановых сморил сон и они улеглись на своем видавшем виды матрасе, даже не снимая валенок. – Пьют, касатики. Тяжко им, сердешным, потерявши-то столько… Да и что им еще делать, как не пить? Вояки с них не ахти. Ни с ружья пальнуть, ни саблей махнуть не сумеют…
Прокловна подошла к трогательно обнявшимся во сне Кириллу и Раисе и заботливо укрыла их поношенной солдатской шинелью, которыми полковник Мотыльков одарил всех новоприбывших.
– Я и так их уговаривала, и этак, чтоб не хлебали ее, окаянную, – продолжала жаловаться старушка. – Уже вроде как шефство над ними взяла, над несмышлеными… Мне-то что, я войну не одну повидала, а вот им впрямь тяжко. Это хорошо, что они тебя повстречали, все радость какая-то…
Мефодий еще немного посидел с Пелагеей Прокловной, послушал сетования на нелегкое житье-бытье, не отказался от ее лекарственного чая, заваренного тут же, на примусе. Оказалось, рюкзак агента Пелагеи был наполовину забит сушеными травами – видимо, при уходе в подполье она прихватила с собой лишь то, что сочла наиболее ценным. Однако времени особо рассиживаться не было – эвакуация Второй общины была в самом разгаре, так что пришлось извиниться перед разговорчивой старушкой и возвратиться к службе.

Давным-давно известно, что, помимо сумы да тюрьмы существует еще огромная масса вещей, от которых нельзя зарекаться. Алкоголики никогда не говорят «никогда», спортсмены не восклицают «гоп!», пока через что-нибудь не перепрыгнут, охотники, бизнесмены и адвокаты не делят шкур неубитых медведей. Никто из обитателей подлунного мира не застрахован практически ни от чего, разве что только от бессмертия.
От неосторожности нельзя быть застрахованным подавно. Каждый профессионал своего дела помнит, что, несмотря даже на крайнюю осторожность, его в любой момент может погубить простая мелочь: развязавшийся шнурок, открутившаяся гайка или угодивший в глаза солнечный зайчик. Маленькие досадные случайности, направляющие, коверкающие, а то и обрывающие людские судьбы.
Маленькие случайности, изменяющие ход истории…
Царившая над безлюдным Староболотинском тишина с приходом зимы стала воистину мертвой. Находясь на городской окраине, можно было расслышать, как где-нибудь в центре обваливается крыша или звенят бьющиеся стекла. Поэтому, когда в одно прекрасное утро из города ударил шквал выстрелов, его услышали не только смотрители, но и солдаты блокадного оцепления. И если последним ничего другого не оставалось, как только внимать со своих позиций сотрясающей воздух канонаде, то первым, базирующимся внутри блокадной зоны, игнорировать это событие было нельзя.
Стрельба, шквальная и, по всей видимости, беспорядочная, доносилась из центрального района, а в тех местах вести огонь с такой интенсивностью, кроме мотыльковцев, было абсолютно некому. О том, что Сергею Васильевичу и его общине приходится скверно, говорила даже не плотность огня, а сам факт его открытия, поскольку раньше предельно осторожный полковник столь откровенной демаскировки не допускал.
Никаких разногласий среди членов Совета смотрителей не возникло – последнему оплоту чудом выживших в блокадном городе людей срочно требовалась подмога. Все недавние сторонники и оппоненты глядели на Главу Совета, ожидая от него закономерного и конкретного приказа.
Гавриил ничьих ожиданий не обманул и бросил в бой все имеющиеся в его распоряжении силы. Он знал, что защищать придется тех, кого уже никуда не спрячешь и тем более не эвакуируешь.
Мефодий и его соратники давно ждали приказа к атаке, но все равно, когда прозвучала команда выдвинуться в центр и уничтожить всех, кто угрожает Первой общине, произошло это немного неожиданно. Однако исполнитель не являлся бы исполнителем, если бы не был готов к подобным неожиданностям.
Ворота огромных цехов и складов, внутри которых скрывались от всевидящего юпитерианского ока представители высших землян, распахнулись, и оттуда хлынули на город боевые группы исполнителей, напоминая скорее снежную лавину, нежели несущихся в атаку людей. Их не могло задержать никакое препятствие. Заборы, малоэтажные постройки, рвы, насыпи и завалы преодолевались исполнителями так же, как горная река преодолевает лежащие у нее на пути камни. Под топотом тысяч пар ног задрожал асфальт, а с деревьев и обесточенных проводов посыпались комья снега.
Поднявшиеся над землей полторы сотни смотрителей не производили столь ошеломляющего впечатления, но, поскольку двигались они исключительно по воздуху, зрелище тоже было из ряда вон выходящее. Боевой порядок смотрителей напоминал сформировавший половину гигантского купола рой огромных ос. Любой летающий враг, попав внутрь этого купола, был обречен. Подобно тому, как радарная тарелка фокусирует радиоволны, данное воздушное построение смотрителей фокусировало их гравиудары в одной точке и размазывало цель в воздухе.
На Староболотинск надвигалась действительно грозная сила, но все же не настолько мощная, чтобы на равных тягаться с оккупировавшими город юпитерианцами. Конспирация была отныне отброшена, и в неизбежности столкновения не сомневался ни один из идущих в яростную атаку.
Смотрители достигли места схватки на несколько минут раньше исполнителей. И пусть представшая перед ними картина была, на смотрительский взгляд, не особо катастрофической, люди, находящиеся на земле, так не считали.
Бомбоубежище Первой общины размещалось в подвалах здания бывшего обкома компартии – бетонной пятиэтажной коробки с минимумом архитектурных излишеств наподобие нестандартных продолговатых окон, опоясывающих здание карнизов с незамысловатой лепниной и портика, вместо атлантов и кариатид поддерживаемого скульптурными снопами огромных колосьев – очевидно, когда-то таковой виделась пшеница при коммунизме селекционеру Мичурину. После распада Советского Союза и разгона КПСС в здание обкома была переведена областная консерватория, которая довольно быстро звуками музыкальных гамм выветрила из этих стен стойкий коммунистический дух. Трехглавый барельеф «Маркс-Энгельс-Ленин» на фронтоне был беспощадно сколот, и вместо него появился другой – «арфа-скрипка-флейта», куда более привлекательный, чем три задумчивых бородача.
Обкомовское бомбоубежище являлось стратегическим объектом, поэтому было сохранено и законсервировано. Вход в него завесили тяжелой портьерой, дабы взрывоустойчивые проклепанные врата не пугали будущих Шостаковичей и Глинок своим откровенно милитаристским видом. Но сегодня, когда о консерватории напоминали лишь разбросанные повсюду обломки музыкальных инструментов да листки бумаги с ничего не говорящими большинству землян округлыми закорючками, бомбоубежище раскрывало свой зев по нескольку раз на дню, выпуская на свет добытчиков Первой общины.
Бой пока что шел за пределами консерватории – узкие окна и прочные стены позволяли мотыльковцам сдерживать яростным огнем осаждающую их большую группу Сатиров. Сатиры вопили, прыгали вокруг здания, то и дело кидались на штурм, но, встретив на своем пути плотную завесу свинца, сразу откатывались назад. И все-таки кое-где возле входа и окон нижнего этажа уже наблюдались в бетоне глубокие отметины от юпитерианских клинков.
Общинники попали в затруднительное положение: чтобы сдерживать юпитерианцев, им следовало вести непрерывный огонь, а при таких темпах стрельбы патроны растрачивались довольно быстро и вскоре должны были иссякнуть совсем. Что ожидало мотыльковцев через час-полтора, не подоспей к ним по воздуху эскадрилья смотрителей, страшно было предположить.
Группа Сатиров для полутора сотен смотрителей была таким же противником, как кавалерия для бомбардировщиков. Серия гравиударов обрушилась сверху и подняла с земли завесу пыли, в клубах которой вспыхивали яркие голубые вспышки сгорающих тел юпитерианцев. Выжившие враги бросились было наутек, но, не пропрыгав и сотню метров, обратились в бесформенные куски плоти, исправно воспламенившиеся через полминуты.
Появившийся в небе неподалеку от места схватки один из высших юпитерианцев – кажется, это был Дионис, – еще находясь на почтительном расстоянии, развернулся и спикировал к земле, стремясь скрыться в лабиринтах зданий. Бросившиеся ему вдогонку смотрители были остановлены Гавриилом – гоняться за юпитерианцами на их территории было не самой удачной затеей.
Несколько очередей ударило из окон по заполонившим небо смотрителям – кое-кто из мотыльковцев сгоряча принял их за вражеское подкрепление. Но грозный окрик полковника заставил стрелков прекратить огонь.
Последовала короткая заминка, в ходе которой Мотыльков вкратце обрисовал своим бойцам, что эти летающие представители рода человеческого вовсе не враги, а наоборот – самые верные друзья. Лично пообещав пересчитать зубы тому, кто отныне глянет косо в сторону рефлезианца, Сергей Васильевич тем самым совершил поистине исторический поступок, сумев за столь короткий срок запрячь в одну упряжку «коня» – рефлезианцев – и «трепетную лань» – соответственно, землекопов.
Едва смотрители сошли на землю, как и без того перепуганные мотыльковцы пережили новое беспокойство: в скверике перед консерваторией появились исполнители. Кое-кто из исполнителей уже успел замарать слэйеры о встреченных на дороге Сатиров-одиночек и потому вид имел разгоряченный и свирепый. Мотыльковцы выглядывали из окон и со смешанным чувством радости и настороженности наблюдали, как, подобно наводнению, сотни людей всевозможных оттенков кожи с мечами в руках заполоняют маленький, уже истоптанный Сатирами и изрытый пулями скверик. И хоть полковник уверял, что это прибыла долгожданная подмога, видеть перед собой такую загадочную силу, тем более не так давно считавшуюся враждебной, было жутковато. Уже обжегшиеся на молоке люди не могли поручиться, на кого эта сила направит свой гнев в следующее мгновение.
Рефлезианцы, миротворцы!.. А как прекрасно жилось Человечеству какой-то год с небольшим назад!
– Спасибо, что прибыли! – произнес Мотыльков, выходя навстречу смотрителям и тем самым демонстрируя своим людям, что рефлезианцев не нужно бояться. – Я надеялся, что вы услышите.
– Что стряслось? – спросил Гавриил, просто ради формальности, так как знание причин случившегося уже не могло повлиять на последствия.
– Мои люди вышли утром за бензином с пластиковой канистрой и случайно раскололи ее на обратном пути прямо здесь, на крыльце. Мороз, сами понимаете, – пояснил Мотыльков, ощущая неловкость перед Главой Совета за неуклюжесть своих бойцов, породившую такой переполох. – Один из узколобых ошивался поблизости и учуял – нюх у мерзавцев что надо. Тут как раз возвращалась вторая наша группа. Ну и… Восемь человек потеряли. Как скоро эти миротворцы вернутся?
– Довольно скоро, – ответил Гавриил. – В подобных делах они проволочек не допускают.
– Хорошо, что вы с нами…
– Хорошего мало, Сергей Васильевич, – заявил Гавриил. – Зная, что мы здесь и сколько нас, враг нанесет адекватный контрудар. Я приказываю вам увести своих людей в бункер и хорошенько забаррикадироваться. Хотя если миротворцы прорвутся… Но не волнуйтесь – мы этого не допустим.
– Мы можем прикрыть вас огнем! – отосланный «в обоз» полковник попытался отстоять свое право на участие в битве. – Мы хорошие стрелки, и у нас еще полно газовых гранат!
– Оставьте их себе на крайний случай. Сейчас это уже не ваша война, а наша. Вашей первоочередной задачей будет продержаться еще два дня до газовой атаки. По последним данным, Президент делает все возможное, чтобы она состоялась в срок. Выполните свой долг, а мы выполним свой, раз уж не смогли сделать этого, когда требовалось.
Мотыльков огорченно поморщился, но пререкаться с Главой Совета не стал и дал бойцам знак к отходу. Сам же дождался, пока все они скроются в бомбоубежище и, подобно капитану тонущего судна, покинул «палубу» последним. Метровой толщины ворота закрылись за ним с гулким стальным стоном и заскрежетали блокираторами, превращая обитель Первой общины в неприступную цитадель.
Снова на Староболотинск обрушилась тишина, однако мертвой она никому из смотрителей и исполнителей уже не казалась.
Словно непрерывно гудящий у горизонта поезд, словно яростный вой далекого урагана, словно кромсающая где-то землю колоссальная буровая установка, режущий слух звук постепенно сменял тишину. Звук этот с каждой минутой нарастал и почему-то не вызывал сомнений в том, что сам по себе он не прекратится. Звук доносился отовсюду, и определить его источник было невозможно. Звук просто наполнял собой пространство, как вода наполняет бассейн, – медленно и непрерывно.
Исполнители рассредоточились по прилегающему к консерватории району, перекрыли все подступы к ней и выставили заслоны на открытых пространствах. Смотрители в воздух пока не поднимались – берегли силы, но на высоте птичьего полета дежурила дозорная группа. Правда, сильный ветер со снегом не позволял вести за округой полноценное наблюдение.
Гавриил не стал объединять пятерку акселератов в единую группу, а разбросал ее по всем направлениям, определив каждого из исполнителей-уникумов этаким орудием главного калибра, что обязано было задавать тон остальной исполнительской «артиллерии».
Мефодий и две сотни его товарищей расположились напротив парадного входа в консерваторию, как раз в той части широкой улицы Маршала Толбухина, где она взлетала на эстакаду, проложенную через низинный район Староболотинска – Песчаный Лог. Противоположная сторона Лога и продолжавшаяся уже в Заельницком районе улица Маршала Толбухина просматривались с этой точки превосходно, несмотря на буран. Взоры исполнителей были устремлены сейчас за Песчаный Лог, но никаких источников зловещего звука пока не замечали.
Мефодий подозвал Кимберли.
– Что бы ни случилось, держись рядом. Я должен видеть тебя постоянно! – приказал он подруге. Точно так же ему приказывал Мигель, когда Мефодий был еще зеленым новобранцем. Сегодня мастер уже ничего не приказывал акселерату, но находился неподалеку – так, будто до сих пор продолжал приглядывать за ним. Хотя кто знает, может, и впрямь приглядывал.
– Как раз это я могу тебе пообещать, – ответила Ким. – Я ведь как-никак все еще твой ангел-хранитель.
– Сегодня мы, пожалуй, поменяемся ролями, – Мефодий не предлагал, а констатировал факт. – Я, конечно, не ангел, но хранителем твоей жизни послужить тоже могу.
– Как скажешь, – не стала возражать Ким, что было для нее нехарактерно. – Только поменьше пялься на меня и побольше смотри по сторонам. Что-то подсказывает мне, это будет куда веселее Нью-Йорка. И, Мефодий, если что – не грусти по мне…
– Ты тоже, – печально вздохнул Мефодий, осознавая суровую реальность происходящего. Все они оказались в ситуации, когда необходимо думать друг о друге как о товарищах по оружию, а не о близких людях. В тяжелый момент это сослужит хорошую службу, ибо перед таким кровопролитием никто не может обещать остаться в живых. Но Мефодий все равно пообещал Кимберли – пусть мысленно, но пообещал, – что тяжелого момента он ни для кого из них не допустит.
Звук продолжал нарастать, и уже приходилось говорить во весь голос. К однотонному визгливо-противному звуку добавился еще один – низкий и дробный, так же медленно нарастающий. Новый звук больше напоминал отдаленный топот огромного табуна, только были это не кони, а существа, не имеющие с ними ничего общего.
Один из дозорных смотрителей ястребом спикировал сверху и сразу же со всех ног бросился к стоявшему на крыльце консерватории Главе Совета. Исполнители насторожились, а смотрители стали подтягиваться к Гавриилу.
– Пора! – произнес Гавриил, выслушав доклад. – Враг уже на подходе! Что ж, раз он так любит кичиться своим совершенством – докажем ему, что это ложь. Смерти нет, а вечности мы не страшимся! За дело!
Смотрители взмыли в воздух, тут же начав перестроение в боевой порядок для отражения кругового нападения – что-то похожее на гриб с короткой ножкой и широкополой шляпкой, только размерами этот гриб больше напоминал ядерный.
Наконец на безжизненном до сего момента горизонте наметились кое-какие изменения. Сначала в воздух взметнулись клубы снежной пыли, но виной этому явно был не буран. Клубы разрастались, поднимались вверх и двигались вперед, постепенно заполоняя собой улицу Маршала Толбухина. Снеговые тучи вздымались не только над этой улицей, а и над соседними в пределах всего видимого Мефодию пространства. Создавалось впечатление, что по вине необъяснимой аномалии горизонт начал сдвигаться к одной точке, которой являлось музыкальное училище и стерегущие его исполнители. Душераздирающий визг и топот заметно прибавили в силе, порой резонируя между собой давящими на барабанные перепонки низкими звуковыми волнами.
Постепенно из снежной пелены стали вырисовываться отдельные точки, которых с каждой секундой становилось все больше и больше, и уже через минуту на их месте в клубах снега колыхалась темная масса. Тотчас же все загадочные звуковые эффекты наложились на появившееся изображение, и зловещая композиция приобрела наконец законченную форму.
Орда безумно вопящих Сатиров (в кои-то веки Мефодий понял, что на самом следует определять размытым количественным термином «орда») неслась по Староболотинску подобно тому, как совсем недавно по городу бежали исполнители, вот только легкости и изящности исполнительского бега у Сатиров не наблюдалось в помине. Они мчались вперед словно разогнанные асфальтоукладочные катки, поэтому небольшие препятствия – столбы, автомобили, киоски – они предпочитали не перепрыгивать, а попросту крушить и стирать с лица земли. Вопли Сатиров сливались в единый боевой клич, который своей душераздирающей пронзительностью невольно вызывал на коже людей даже не мурашки, а натуральную дрожь. Вооружены Сатиры были далеко не все – видимо, у небожителей глобальная оружейная реформа так же невозможна в кратчайшие сроки, как и у землян. Тем паче реформа, проводимая хитрым изменником Сагадеем.
Рожденному в век моторов Мефодию довелось видеть кавалерийские атаки лишь в кино, и потому сравнить с ними лавинообразную атаку Сатиров он мог весьма приблизительно. Скорость бегущих юпитерианцев была, пожалуй, быстрее лошадиного галопа, и топота они производили куда больше. Так что если вражескую кавалерию землекопы могли задержать, проделать то же самое с галопирующими Сатирами было под силу только исполнителям. Да и то лишь гипотетически.
Авангард монстров скатился с противоположного откоса Песчаного Лога и, не сбавляя темпа, ринулся дальше; кто-то из Сатиров помчался по эстакаде, а кто-то по заросшему кустарником и покрытому кочками дну котловины. Где заканчивались боевые порядки – точнее сказать, «беспорядки» – атакующих, мешала рассмотреть поднятая ими снежная пыль. Поэтому рвущееся с воплями в бой воинство юпитерианцев казалось лишенным конца и края.
Чтобы немного сбросить напряжение, Мефодий несколько раз энергично вдохнул морозный воздух, переступил с ноги на ногу и крутанул в ладонях слэйеры. Хотелось незамедлительно броситься навстречу врагу, но от этого опрометчивого поступка его удерживало элементарное здравомыслие: вступать в схватку на эстакаде и в низине было опасно, следовало дождаться, когда Сатиры выскочат на крутой склон Песчаного Лога и замедлят ход.
«Сегодня хороший день для смерти!» – вспомнились акселерату чьи-то слова; кажется, очень давно их произнес один из вождей североамериканских индейцев. «Надо будет спросить при случае у Бегущего Бизона – он точно знает», – подумал Мефодий и мрачно усмехнулся.
Казалось, приближаясь, Сатиры двигались все быстрее. Не успел еще Мефодий как следует рассмотреть первые ряды юпитерианцев, как те уже длинными скачками взбирались вверх по склону, выбрасывая из-под ног ошметки снега в лица бегущим сзади. Время томительного ожидания закончилось, и, зарядив свою кровь повышенной порцией адреналина, Мефодий кинулся к краю Песчаного Лога, на ходу раскручивая слэйеры во всесокрушающую сферу. Для остальных исполнителей действия акселерата послужили сигналом «делай как я», и потому не пробежал он и десяти шагов, как вслед ему бросились его соратники.
Две огромные силы, боевую мощь которых на этой планете можно было расценивать как равную, столкнулись и сцепились одна с другой так яростно, что воздух дрогнул, словно от взрыва. Там, где недавно текла мирная жизнь – ездили автомобили, спешили в консерваторию студенты, шли по своим делам прохожие, – началось настоящее безумие, кровавым размахом сравнимое разве что с какой-нибудь средневековой сечей.
Исполнители брали выучкой и грамотной стратегией, Сатиры – числом: на Земле в сражении такого масштаба они участвовали впервые. Тактика Сатиров была элементарной и похожей на поведение гиен: накинуться скопом на отбившегося от стада и разорвать его. Поэтому люди старались держаться группами, прижимались спина к спине и разили всякого юпитерианца, какой приближался на расстояние удара. Похожим способом тысячелетия назад римские когорты с успехом отражали натиск варваров.
Мефодий сознательно держался чуть поодаль от своей группы, дабы такое фирменное блюдо акселератов как люциферрумовая сфера, смогло насытить Сатиров как следует и одновременно обойти стороной зазевавшихся собратьев по оружию. Стремительный, словно запущенная юла, Мефодий двигался непредсказуемым зигзагом, успевая помогать как своей группе, так и соседним.
Неплохо изучив в Ницце слабые места Сатиров в фехтовании, акселерат ощущал себя сегодня гораздо увереннее. Основной ошибкой юпитерианцев являлось пренебрежение защитой и зацикленность на прямых яростных атаках. Арсенал ударов у Сатиров был небогат и предсказуем, однако этот недостаток с лихвой компенсировался силой, скоростью и жаждой убивать.
Впрочем, жажда убивать была у дерущихся обоюдной…
Смотрители летали над полем боя и ожидали воздушной атаки высших юпитерианцев, но так и не дождались. Или для небожителей это нападение было разведкой боем, или они посчитали, что пехота в состоянии управиться самостоятельно. Ни один из приближенных Юпитера пока что не давал о себе знать, и смотрители переключились на дела земные, не забывая, разумеется, краем глаза посматривать на небо. Помощь их вовсе не оказалась лишней – Сатиры продолжали прибывать, заступая на места павших товарищей еще до того, как их тела успевали воспламениться.
Сейчас для Мефодия главными были две вещи – враги, сменявшие друг друга едва ли не со скоростью кинокадров, и группа соратников, в которой сражались Кимберли и Мигель. Последних акселерат старался держать по возможности у себя за спиной – когда тебя прикрывают не один, а несколько товарищей, волноваться приходится куда меньше. Слэйер Мефодия всегда оказывался на долю секунды быстрее сабли Сатира и разил беспощадно и наверняка.
Больше всего Мефодий опасался, что Кимберли застанут врасплох в первые мгновения битвы, когда противники сшибались лоб в лоб на огромной скорости, и если не погибали при столкновении, то старались перехватить друг у друга инициативу. Все-таки, несмотря на весь свой боевой опыт, Кимберли была прежде всего женщиной, а следовательно, существом хоть и гибким, но хрупким и не предназначенным для такой тактики боя.
Мефодий встал перед подругой и, словно волнорез, отсек от нее тех Сатиров, которые позарились на ее голову. К счастью, этот тяжелейший этап битвы скоро миновал. Когда же темп сражения вошел в норму, акселерат все-таки позволил Ким внести посильный вклад в общее дело, но ни на миг не терял ее из вида.
За Мигеля переживать особо не приходилось – мастер предавался работе с таким упоением, что его примером можно было воодушевить батальон упавших духом исполнителей. Естественно, что темп боя мастера был ниже, чем у акселерата, и потому Мигель далеко от группы не удалялся, но так же, как и Мефодий, успевал позаботиться и о себе, и о ближнем. Посредством своих изогнутых клинков, напоминавших арабские сабли, Мигель преподавал Сатирам науку грамотного применения оружия в конкретной боевой ситуации. Правда, обученные Сатиры хранили переданный им опыт в своих узколобых головах недолго – ровно столько, сколько горели их порубленные мастером тела.
Мефодий понятия не имел, как обстоят дела на других участках обороны, но на вверенной ему территории забот хватало с лихвой. К сожалению, невозможно было уследить за всеми исполнителями, и многие из них уже погибли, рассеченные юпитерианскими саблями. Некоторые лежали на снегу со свернутыми набок шеями, нарвавшись на коронный прием невооруженных Сатиров. Акселерат был не в силах помочь каждому попавшему в беду, как не может этого сделать в пылу битвы ни один воин, будь он величайшим из великих.
Самым страшным в бою с Сатирами была невозможность спасти своих раненых, поскольку едва человек падал, оступался или проявлял хоть малейшую слабость, юпитерианцы налетали на него и растерзывали на куски за считаные мгновения. Снег, перед началом сражения грязно-белый, теперь был обагрен человеческой кровью и покрыт копотью. Местами он и вовсе таял от жаркого пламени, что пожирало мертвых Сатиров. Ноги Мефодия то и дело скользили в кровавой слякоти.
Какими бы плотными ни были заслоны исполнителей, к Сатирам все время подходило пополнение, и это позволяло врагу совершать регулярные прорывы. В подобных случаях вся надежда оставалась на бдительность смотрителей, которые размазывали по земле прорвавшихся юпитерианцев беспощадными гравиударами. Так что пересечь скверик при консерватории без приключений Сатирам было невозможно.
Жестокая рубка – на сей раз действительно серьезное испытание для акселерата и прочих исполнителей – не закончилась и с наступлением коротких декабрьских сумерек. И если днем тела Сатиров сгорали не столь ослепительно, то в темноте это действительно впечатляло, разве что оценить всю красоту «фейерверка» людям было попросту некогда. Теперь битва шла словно при свете множества электросварок, поэтому исполнителям невольно приходилось заботиться о собственном зрении. Очевидно, стоявшие по периметру блокадной зоны войска гадали сейчас о причинах странного ослепительно-голубого зарева, мерцающего над центральной частью города.
Схватка угрожала затянуться надолго – натиск Сатиров ослаб, но все равно оставался непрерывным. Так лесоруб пилит дерево ручной пилой – медленно, но упорно добиваясь своей цели. Иногда пилу зажимает в пропиле, иногда лесоруб сбавляет темп, чтобы перевести дух, но задержки эти никоим образом не влияют на конечный результат – дерево падает, каким бы несокрушимым оно ранее ни казалось.
От постоянного контакта Мефодия с жарким пламенем, которое он, убивая Сатиров, сам и порождал, куртка на нем накалилась и обжигала плечи (состоявшая в основном из волокон люциферрума, загореться она не могла), брюки начинали медленно тлеть. Волосы акселерата были опалены, а кожа на лице и руках раскраснелась, и только отменная реакция спасала исполнителя от многочисленных ожогов. Морозный воздух над полем брани раскалился настолько, что свирепствующий в городе буран терял здесь силу, превращая снежные хлопья в моросящую водяную пыль, которая оседала на разгоряченных исполнителях и обращалась в пар. Запах гари был непереносим, люди ощущали себя словно внутри мусоросжигающей печи.
Мир для Мефодия сузился до пределов участка улицы, угрожая вовсе исчезнуть, если акселерат вдруг остановит слэйеры хотя бы на миг. Античное выражение «Движение – это жизнь!» могло считаться для господина Ятаганова девизом на сегодня…
Битва, конец которой, казалось, не наступит никогда, прекратилась так же стремительно, как и началась. Трое Сатиров только собрались взять Мефодия в кольцо – не очень подходящая против сокрушительной сферы тактика, – как вдруг отскочили и, оскалившись, стали пятиться по направлению к Песчаному Логу. Акселерат подумал было, что противник уворачивается от смотрительского гравиудара и сейчас снова кинется в бой, однако, достигнув откоса, Сатиры повернулись к исполнителям спинами и припустили обратно с той же скоростью, с какой атаковали. Оглядевшись, Мефодий обнаружил, что остальные враги поступили так же и теперь резво удирают по эстакаде туда, откуда пришли.
Это могло быть ловушкой. Поэтому смотрители, проводив Сатиров до середины Песчаного Лога и совершив по ним вдогонку последние гравиудары, быстро возвратились к исполнителям, которые прекратили преследование врага еще раньше – у откоса.
Сатиры выбрались из котловины на противоположной стороне Лога и нестройными рядами выстроились на краю склона. Теперь они не вопили и не потрясали оружием, а просто стояли в ожидании неизвестно чего и исподлобья взирали на людей, глядевших на них с неменьшей злобой.
Пока смотрители возвращались из скоротечного преследования и приземлялись, Мефодий, будучи старшим на этом участке обороны, оценил потери и подвел итог долгой выматывающей сечи. Из двух сотен бившихся с ним бок о бок товарищей выжило почти полторы сотни – не так уж плохо. Имелись раненые, которые, впрочем, могли продолжать драться. Но при возобновлении атаки, которая по всем признакам должна была стать гораздо сокрушительнее, раненые эти превращались в потенциальных покойников.
Кимберли припадала на левую ногу – к счастью, просто крепко ушибленную, а не разрубленную. Мигель, несмотря на все свое мастерство, умудрился-таки потерять левое ухо и в придачу к нему изрядную часть своей роскошной шевелюры. Кровь заливала ему шею, и он, крепко ругаясь, прикладывал к ране грязный полурастаявший снег. Сам Мефодий отделался лишь неглубокими порезами да легкими ожогами, на которые внимания не обращал.
Потери врага оценить было сложно – мертвый Сатир ничего, кроме кучки пепла и горелого смрада, после себя не оставлял. Но даже по количеству носимой ветром золы можно было судить: урон юпитерианцам причинен изрядный.
Наказав уцелевшим собратьям не спускать с врага глаз, Мефодий взялся было помогать бинтовать раненых, но был срочно вызван Гавриилом. Глава Совета собирал смотрителей и старших исполнительских групп возле парадного входа в консерваторию.
Все акселераты были живы, лишний раз подтверждая, что затраченные на проект «Самсон-2» средства окупаются с лихвой. Каждый из новичков успел сегодня поработать на славу, за несколько часов пройдя одновременно и стажировку, и тестирование, и боевое крещение.
Потери исполнителей в целом были пропорциональны потерям группы Мефодия – где-то чуть больше, где-то чуть меньше. Гибли в основном не новобранцы, а проверенные, поскольку новобранцев опекали мастера, а проверенным приходилось рассчитывать лишь на поддержку друг друга. Смотрители практически не пострадали, лишь одному молодому члену Совета высоко подпрыгнувший Сатир умудрился отсечь ногу. Пострадавшим уже занимался смотритель Сатана.
– Нас проверяли на излом, – подытожил Гавриил. – Возможно, мы оказались крепче, чем они рассчитывали. Теперь Юпитер попытается сломать нас окончательно. Так что давайте сделаем все возможное, чтобы он вывихнул при этом руки.

В отличие от предыдущей, вторая атака юпитерианцев, явно рассчитанная на окончательную победу, началась внезапно. Не было никакого предварительного психологического давления: ни жутких боевых кличей, ни запугивания людей неисчислимым количеством противника. Просто окружающая тишина, нарушаемая лишь воем ветра, вдруг исчезла, уступив место воцарившемуся повсюду хаосу.
Удар небожителей получился вдвойне неожиданным еще и из-за того, что выстроившиеся вдоль Песчаного Лога Сатиры как стояли истуканами, так и продолжали стоять, заметаемые снегом. Вглядываясь в темноту, Мефодий и в мыслях не держал, что второе нападение юпитерианцев может начаться без поддержки столь грозной силы. И тем не менее…
Крыши домов по обе стороны улицы Маршала Толбухина вдруг с оглушительным треском и грохотом обвалились, словно сорванные ураганом, и стали осыпаться обломками прямо на головы затаившихся внизу исполнителей. Обладавший более быстрой реакцией Мефодий едва успел оттолкнуть стоявшую возле него Кимберли к стене здания и броситься за ней, как по тому месту, где они только что находились, загрохотали кирпичи, доски и куски шифера. Остальные исполнители также метнулись кто куда – в подъезды, подворотни и выбитые витрины магазинов.
Устроить такие разрушения без применения взрывчатки можно было только гравиударом, причем не единственным, а целым залпом. И не успели еще последние обломки крыш рухнуть на асфальт, как тем, кто взял на себя обязанность хранителей Первой общины, стало ясно: в битву ввязались высшие юпитерианцы, тягаться с которой исполнителям было уже не по силам…
Помимо Сатиров, на Землю прибыло также немало высших юпитерианцев. Ведущий против Юпитера тайную игру Сагадей сообщал, что в преддверии тотальной очистки планеты от Человека вокруг Повелителя собрались не только его фавориты – Нептун, Арес, Дионис, Артемида, – но и те, кто не был на данный момент задействован на остальных фронтах Вселенной. Возможно, по вселенским масштабам группа «уборщиков» и не выглядела внушительно, однако для землян полсотни высших юпитерианцев представляли серьезную угрозу.
Неизвестно, все ли из присутствующих на планете небожителей вступили в бой, но шум разрушений позволял уяснить – за землян взялись основательно. Больше всего то, что творилось окрест Мефодия, напоминало артналет или бомбардировку. Черные тени пронеслись поверх домов, наперерез им метнулись другие, и пространство превратилось в безумный водоворот.
В отличие от сумбурного нападения Сатиров, высшие юпитерианцы соблюдали четкий порядок: строй их был выдержан столь же безупречно, как у смотрителей, острие атаки направлялись на них же. Исполнители определялись юпитерианцами как прикованная к земле угроза второго плана, с уничтожением которой можно повременить. Хотя при каждом снижении они не упускали возможности шарахнуть по метавшимся внизу исполнителям гравиударом.
Обмен гравиударами между смотрителями и небожителями протекал столь яростно и плотно, что назвать это прицельным огнем было уже нельзя. Ударные волны шли одна за другой во всех направлениях, порой сталкивались между собой, после чего траектории их движений становились вовсе непредсказуемыми. Нередко они устремлялись к земле и крушили там все, что попадалось на пути. Лишенным возможности помочь сражающимся смотрителям, Мефодию со товарищи не оставалось ничего другого, как продолжать удерживать наземные позиции.
Рушившиеся здания грохотали непрерывно. На залитую кровью и засыпанную пеплом улицу падали балконы, вырванные панели, водопады стекол. Порой целиком обваливались фронтоны зданий. Тучи пыли, едва начинающие оседать, вновь вздымались над центром города. Осколки кирпичей и бетона проносились над головами исполнителей как шрапнель, рикошетили от стен и порой находили зазевавшуюся жертву. Безопасного места на улице отыскать было попросту невозможно.
Юпитерианцы наконец сообразили, как расправиться с высшими землянами при наименьших потерях. Стало очевидно, что Сатиры будут выжидать до тех пор, пока приближенные Юпитера не разделаются со смотрителями, а затем, лишив исполнителей воздушной поддержки, они объединятся и без особого труда добьют тех, кто не умеет левитировать.
Мефодию трудно было судить о том, как обстоит ситуация в небе над Староболотинском. Не угодить под обломки – вот что волновало его и остальных в данный момент. По всей вероятности, схватка шла с переменным успехом. Два раза на улицу вместе с обломками зданий падали тела смотрителей, и один раз, не долетев до асфальта совсем немного, разорвалось в воздухе мертвое тело юпитерианца. Взрыв получился чудовищным: ближайшие здания разнесло до фундамента, а исполнители, находившиеся в тот момент рядом, оказались либо погребены под плитами и арматурой, либо разорваны ударной волной. Даже после смерти юпитерианцы умудрялись наносить землянам урон.
Силы в поднебесье столкнулись равные: смотрителей было почти в три раза больше, но каждый из высших юпитерианцев в земном обличье стоил как минимум трех смотрителей. Равенство сил привело к затяжной, но от этого не менее яростной схватке, выматывающей противников. Противоборствующими сторонами руководили грамотные полководцы, и очень многое в схватке зависело не только от количества бойцов, но и от их расстановки, а также как быстро будет принято их командирами то или иное решение.
Появление над улицей Маршала Толбухина Афродиты Мефодий проморгал. Они с Кимберли как раз искали себе безопасное место, потому что здание, возле которого они прятались, начало разваливаться, накрытое очередным гравиударом. Перебегая через улицу к уже присмотренному укрытию – старинному кирпичному особняку, – Мефодий и Ким стремились поскорее достигнуть цели и на небо уже не глядели.
Афродита спикировала подобно заходящему на цель истребителю и на бреющем полете помчалась вдоль улицы. Что занесло ее сюда, акселерат понял чуть позже, когда непоправимое уже случилось.
Расслышав, как за спиной рассекает воздух что-то большое и стремительное, Мефодий обернулся и увидел идущую на сближение Афродиту, удивленно выпучившую глаза. Удивление ее было вполне объяснимо: среди юпитерианцев акселерат давным-давно считался использованным и утилизированным эспериментальным материалом. Впрочем, удивление удивлением, а боевые инстинкты юпитерианки сработали безотказно – гравиудар обрушился на бегущих через дорогу исполнителей практически в упор.
Стремительный полет слегка подвел Афродиту: Мефодия ее удар лишь задел вскользь. Но Кимберли, мчавшаяся впереди, оказалась как раз на пути сокрушительной ударной волны…
Мефодию почудилось, что это не он со всего размаха загремел лицом на асфальт, а асфальт вздыбился и стеной рухнул на него. В голове полыхнули радужные вспышки, в ушах раздался звон, рот наполнился кровью из прикушенного языка. Но четкая координация движений не позволила акселерату вспахать асфальт носом подобно слетевшему с мотоцикла ездоку. Совершив несколько перекатов, Мефодий вскочил на ноги и, еще не успев уловить Афродиту взглядом, обнажил слэйеры.
Афродита была уже далеко, а над головой акселерата пронеслась пятерка смотрителей – очевидно, юпитерианка прижалась к земле, спасаясь именно от них. Чертыхнувшись вслед мерзавке, Мефодий тут же поискал глазами Кимберли, но, к своему удивлению, не смог ее обнаружить, хотя всего несколько секунд назад она бежала впереди него.
И только потом в сознание акселерата тараном вломилась страшная догадка…
Кимберли лежала на тротуаре далеко от места, где они угодили под гравиудар. Мефодий не сумел обнаружить ее сразу потому, что сверху Кимберли накрыла отвалившаяся от здания балконная плита.
Несмотря на то что мысленно исполнитель готовил себя к подобной ситуации, реальность оказалась куда ужаснее. Все вокруг пропало – рушащиеся стены, суетящиеся собратья, мелькающие в темном небе тени… Даже грохот затих, будто в адском кинотеатре, где все они находились, кто-то вырубил звук. Осталась только Кимберли и ее искаженное нечеловеческой болью лицо…
Не обращая внимания на то, что по голове и плечам бьют падающие сверху обломки кирпичей, а рядом рухнул еще один оторвавшийся от стены балкон, Мефодий ухватился за край придавившей Кимберли плиты и попытался сбросить ее с подруги. Плита приподнялась и, упершись краем в асфальт, освободила Ким, но сдвинуть такую тяжесть в сторону контуженному гравиударом Мефодию было уже не по силам. Он так и замер с плитой в руках и перекошенным от натуги лицом, не имея возможности помочь недвижимой Кимберли выбраться и боясь уронить тяжелую, в несколько центнеров, плиту обратно ей на грудь. Слезы беспомощности – наверное, в первый раз за все время службы исполнителем – навернулись акселерату на глаза…
Вихрем подлетел Мигель, словно футболист в подкате, упал возле Кимберли и выволок ее за плечи в безопасное место. Только тогда Мефодий позволил себе разжать пальцы и уронить плиту на землю.
Кимберли попыталась пошевелиться, но не сумела, застонала и часто-часто задышала, кашляя и выплевывая сгустки крови. Ребра ее, похоже, были переломаны, и это только при беглом осмотре; какие еще травмы имелись у Кимберли, определить было затруднительно, а сама она не могла вымолвить ни слова.
Мигель и Мефодий осторожно перенесли ее в подъезд ближайшего здания. На протяжении всего пути акселерат пытался добиться от Ким хотя бы простого кивка, но она никого и ничего не замечала.
– Я уже видел такое! – проорал Мигель, стараясь перекрыть царивший на улице грохот. – Это плохо! Очень плохо! Глубокий шок! Должно быть, сломан позвоночник, ребра и, возможно, что-то еще! Ей бы надо к смотрителю Сатане, но он сейчас в небе… Однако и простой врач был бы нелишним!..
– Я доставлю ее в Первую общину! – прокричал в ответ Мефодий. – В мое отсутствие принимаешь командование на себя!
– Первая община наглухо замурована! Они откроют ворота только через три дня после газовой атаки. Тебе не достучаться! Мотыльков имеет четкий приказ не впускать никого, даже Гавриила!
– Я достучусь! – рявкнул Мефодий. – Хоть ногами, хоть лбом, но достучусь!
– Вообще-то погоди! – встрепенулся Мигель. – Побереги лоб. Я тут вспомнил кое-что: когда переселяли Вторую общину, мотыльковцы не знали, что мы – рефлезианцы! Думали, мы бойцы Второй или Третьей. В знак дружбы они показали нам несколько потайных выходов на поверхность. Ближайший из них где-то за консерваторией. Там должен быть люк или что-то типа того. Если через него попадешь в метрополитен, возможно, с запасного выхода Мотыльков тебя и пропустит. Но это опять же только в теории…
– Я найду! – выпалил Мефодий и вскочил, собираясь поднять Кимберли на руки и незамедлительно отправиться на поиски потайного люка или чего-то типа того. – Я скоро, только передам ее медикам и назад. Надеюсь, ты понимаешь, что так надо…
– Я понимаю, – кивнул Мигель, даже не думая перечить. – Только ты упустил из виду одну деталь. – Он выскочил из подъезда, а когда вернулся, в руках у него был длинный обломок доски. – Ее нельзя нести на руках, – пояснил Мигель. – Если поврежден позвоночник, нужна шина. Помогай!..
Они осторожно переложили негромко застонавшую Кимберли на доску, перехватили ее тело поперек обрывками попавшихся под руку штор, после чего Мефодий бережно взял подругу вместе с доской на руки.
Кимберли была невесомой, словно перышко, и Мефодий невольно отметил, что последний раз носил ее на руках давным-давно. Не думал он тогда, что в следующий раз возьмет Кимберли на руки при столь трагических обстоятельствах…

Наполовину стертая с лица земли улица Маршала Толбухина теперь называлась улицей только на уцелевших кое-где табличках. На самом деле по ней сейчас не проехал бы и танк. Высокие завалы из рухнувших на проезжую часть зданий продолжали расти немыслимыми для строительства, но не для разрушения темпами.
Мефодий плевать хотел на возникающие на его пути препятствия. Он бежал в указанном Мигелем направлении, прыгал с камня на камень, с ходу перелетал через завалы и уворачивался от падающих на голову обломков. Несколько раз его чуть было не сшибло с ног шальными гравиударами, но, памятуя о том, что споткнуться, а тем более упасть он не имеет права, Мефодий стремился сохранять равновесие любой ценой.
Дважды прямо над ним проносились юпитерианцы, но бегущий по земле исполнитель их не интересовал, так как каждого юпитерианца преследовало по нескольку смотрителей. Однажды за спиной рвануло с такой силой, что завал, через который как раз перебирался акселерат, рассыпался и стал стремительно оседать, едва не похоронив под собой Мефодия и Кимберли. Создавалось впечатление, что не город рушился вокруг, а весь мир летел в тартарары, и потому нелепо и наивно выглядела теперь забота о чьей-то отдельной жизни.
Акселерат Брендон, стерегший со своей группой площадь за консерваторией, поначалу удивился, увидев Мефодия с Кимберли на руках, но через мгновение все понял. Кимберли, лицо которой было бледнее, чем ее белокурые волосы, была без сознания, но по ее частому дыханию и тихим стонам Мефодий видел, что за жизнь свою она борется не менее яростно, чем до этого боролась с Сатирами.
– Ей надо вниз, к доктору, – пояснил Мефодий. – Говорят, где-то здесь поблизости есть второй вход в бомбоубежище.
– Вроде бы ничего такого не попадалось, – пожал плечами Брендон. – Разве что вон там, за углом, – подземный переход…
Конечно же, никакой не люк, не отдушина, а обычный подземный переход! Мигелю простительно – он мог про него забыть, но Мефодий!.. Ведь сколько раз его выгоняла оттуда милиция, когда зимние холода заставляли уличного художника искать для промысла более теплое местечко, нежели продуваемые насквозь парковые аллеи. Еще в те времена Мефодий задавался вопросом: а куда, интересно, ведет имевшаяся там загадочная бронированная дверь? И вот теперь настала пора разгадать эту давнюю загадку.
Один выход из перехода был наглухо завален обломками, зато второй, к счастью, остался проходимым. Разве что был перегорожен поперек остовом тяжелого грузовика, но перелезть через него было вполне возможно.
Внутри перехода отголоски сражения заставляли ходить ходуном бетонные стены. Бронированная дверь оказалась именно там, где Мефодий ее запомнил. Он бережно опустил Кимберли на землю и, дабы не повредить саму дверь – вполне вероятно, еще пригодится, – аккуратно провел слэйером в том месте, где в стену должен был входить запирающий ригель дверного замка.
За дверью пахло тленом и крысиным дерьмом, а в спину повеяло лютым сквозняком – подземелье словно бы ожило и сделало глубокий вдох. Внутри было темно, но для зрения исполнителя вполне приемлемо.
– Держись! – снова взяв Кимберли на руки, попросил Мефодий и легонько коснулся ее щеки, холодной и будто восковой. – Скоро будешь в безопасности. Уже совсем немного осталось.
Веки Кимберли дрогнули, но глаза так и не открылись. Слышала она Мефодия или нет, почувствовала ли его прикосновение – неизвестно…
Короткий отрезок узкого коридора, в котором с Кимберли на руках пришлось передвигаться боком, длинная железная лестница, и вот уже акселерат бежит по широкому тоннелю с проложенными по нему рельсами. Судя по расположению, это был тоннель метро между станциями «Парк имени Розы Люксембург» и «Площадь Некрасова». Бомбоубежище Мотылькова должно было находиться где-то поблизости, возможно, даже в нескольких метрах за стеной.
Долго искать мотыльковцев не пришлось. Вернее, их вообще не пришлось искать – они сами заявили о себе.
Поскольку двигался Мефодий в полной темноте, слух и зрение его были обострены до предела, и потому, когда до его ушей долетел сначала легкий щелчок, а спустя десятую долю секунды – выстрел, акселерат сразу смекнул, что тот, кто спустил курок, стрелял именно в него. Других целей в тоннеле попросту не было. Трассирующая очередь прорезала тоннель, прошла под потолком, а потом зазвенела пулями по рельсам. Стрелявший явно запаниковал, когда почуял движение, и решил, что под покровом темноты к нему движется целое вражеское войско. У страха глаза велики, а у страха перед миротворцами они вообще вылезают из орбит.
Не мудрствуя лукаво, Мефодий отпрыгнул к стене тоннеля и спрятал Кимберли за бетонным выступом. Сам он за выступ не поместился, поэтому лишь втянул голову в плечи, пытаясь прикрыть ее воротником куртки. Две пули ударили акселерата в спину, еще одна в плечо, но все они, расплющенные, тут же упали на землю. Исполнитель лишь пошатнулся, признав, что люциферрумовое волокно снова оказалось на высоте.
– Не стреляй, я свой! – заорал Мефодий, опасаясь, как бы следующая очередь не зацепила его ног, прикрытых обычными джинсами. – Какого черта не спрашиваешь «кто идет», мать твою?!
И акселерат от души выплеснул на бдительного охранника поток ругательств, которые никто из юпитерианцев не вызубрил бы и на треть, даже если бы очень постарался.
– Какой такой свой? – ответили из темноты. – Есть приказ не пускать никого, даже своих!
– Я помню! – отозвался Мефодий. – Но мне действительно надо пройти. У меня раненый! Срочно нужна помощь!
– Есть приказ!.. – снова запротестовал охранник, но вдруг чей-то знакомый голос, по-видимому второго охранника, перебил его:
– Рисовальщик, это ты, что ли?
– Колян, это я! – подтвердил Мефодий, сразу узнав спрашивавшего. – Так пропустите или нет? У меня раненый!
Охранники начали о чем-то оживленно спорить. К счастью, спор их продлился недолго.
– Постой минуту! – выкрикнул Колян. – Надо твой вопрос с Васильичем перетереть. Как Васильич порешит, так и будет.
Верность мотыльковцев приказу командира, бесспорно, радовала, но только не сейчас, когда у Мефодия на руках едва дышала Кимберли.
Лязгнули задвижки, и Колян убежал за советом по разрешению столь непростой, на его взгляд, ситуации. Опасаясь второго охранника, настроенного гораздо скептичней, исполнитель пока не стал покидать свою неудобную, но безопасную позицию.
Мотыльков проявил себя грамотным и гибким командиром. Прекрасно зная по опыту, что никакой приказ не может предусмотреть все непредвиденные ситуации, Сергей Васильевич о приказе даже не заикнулся. Мало того, выслушав доклад Коляна, он не только прибыл к Мефодию лично, но и привел с собой двух бойцов с носилками.
Кимберли переложили на носилки вместе с доской и немедленно унесли в бомбоубежище. И хоть Мефодий спешил обратно, все же он воспользовался приглашением полковника и зашел на минутку, желая в последний раз убедиться, что из его рук Ким попала в не менее надежные.
Мотыльков не стал спрашивать исполнителя ни о чем – то, что дела защитников общины не очень хороши, было написано на лице помятого и израненного акселерата. Мефодий тоже ничего не сказал полковнику, поскольку знал, что тот способен обо всем догадаться сам. Акселерат и полковник просто стояли рядом и молча наблюдали, как Зинаида Мотылькова и медик из Второй общины – в прошлом довольно известный староболотинский хирург – копошатся вокруг Кимберли и со знанием дела выполняют свою привычную работу: срезают одежду, осматривают повреждения, делают обезболивающие уколы… Вскоре хирург отослал Зинаиду подготовить стол, вскипятить воду и продезинфицировать инструменты.
Кимберли очнулась, открыла глаза и недоуменно оглядела окруживших ее людей. Затем она, видимо, хотела подняться, но не смогла. Лицо ее перекосилось от жуткой боли.
Мефодий приблизился и, встав за спиной хирурга, постарался встретиться с Ким взглядом, надеясь, что она сумеет его узнать.
Кимберли узнала, даже попыталась улыбнуться и что-то сказать, но хирург – человек, обязанный быть жестким и невозмутимым по роду деятельности, – велел ей замолчать.
– Она выживет, доктор? – наконец не выдержал Мефодий, боявшийся, что молчание врачей означает для Кимберли самое худшее.
– С вами буду честен – не знаю, – отозвался хирург, не отрываясь от работы. – Но то, что она еще жива, – это само по себе весьма удивительно. Больше половины костей перебито, многочисленные внутренние кровотечения, пробиты легкие… Любой другой на ее месте уже давно бы…
Хирург не договорил, очевидно посчитав разговор исчерпанным. Мефодий еще раз встретился взглядом с Ким, которая теперь смотрела на него не отрываясь, только вот непонятно – утешала друга или прощалась. А может, то и другое одновременно…
Мефодий молча кивнул Кимберли, что для нее, наверное, тоже стало загадкой – утешение или прощание? Сам он имел в виду, разумеется, первое. Затем акселерат развернулся и направился к выходу. В данный момент наверху от него было куда больше пользы, чем здесь.

– Ложись! – скомандовал Мигель и для пущей доходчивости ткнул акселерата кулаком в спину. Вернувшись из бомбоубежища, тот пребывал в заторможенном состоянии. – Ложись, кому говорят!
Сидение без дела не шло Мефодию на пользу – он сам это чувствовал: все мысли были зациклены на оставленной внизу Ким. Поэтому, чтобы взбодриться, ему срочно требовалось переключиться на что-то активное, например рукопашную. Сатиры же, как назло, продолжали топтаться на той стороне Песчаного Лога, словно стервятники возле жертвы, ждущие, пока ею не насытятся львы.
Совершенно не желая знать, что так всполошило мастера, Мефодий машинально плюхнулся мешком за ближайшую груду обломков и накрыл голову руками. Будь что будет; в конце концов, со смертью за сегодня он уже обменялся рукопожатием не единожды. Поэтому, надо думать, теперь они с ней добрые друзья, а стоит ли добрым друзьям бояться друг друга?
И все-таки удивленный возглас Мигеля заставил Мефодия оторвать голову от земли и проявить некоторое любопытство.
– Эх, быстро же летит! – воскликнул Мигель, пристально глядя в небо и провожая взглядом нечто, стремительно несущееся по утреннему небосклону. – Этак, пожалуй, и затормозить не успеет!
Внимание мастера привлек пикирующий юпитерианец, к которым исполнители давно привыкли и, едва завидев кого-нибудь из них, кидались врассыпную и затаивались в камнях. Но замеченный Мигелем небожитель двигался слишком стремительно даже для юпитерианских скоростей.
Мигель и Мефодий съежились, когда юпитерианец пронесся прямо над ними, но тот, вопреки ожиданиям, не нанес по ним ни одного гравиудара. Более того, похоже, он вообще не думал выходить из пике.
– Да он же мертвец! – буркнул Мефодий и, как выяснилось, не ошибся.
Юпитерианец болидом промчался над Песчаным Логом и со всего разгона врезался в противоположный склон неподалеку от выстроившихся в цепочку Сатиров. Прогремел мощный взрыв, который пробил в откосе столь огромный котлован, что в него, словно игрушечные, провалились две десятиэтажки, оказавшиеся на краю воронки. Тонны земли, песка, снега и десятилетиями сваливаемого в Песчаный Лог мусора устремились в небо. Вместе с ними над Заельницким районом взлетело десятка два Сатиров, чьей смекалки не хватило на то, чтобы вычислить место падения мертвого собрата. Ударная волна прошла по Песчаному Логу, скосила росший на его дне чахлый кустарник и сошла на нет, ударившись в склон, по верху которого проходила линия обороны исполнителей.
Не успел еще утихнуть заглушивший все прочие шумы жуткий грохот, как неподалеку от затаившихся Мигеля и Мефодия спустились на землю Гавриил и Иошида.
– Конец Дионису! – глядя на оседающие вдали облака пыли и снега, бросил Гавриил и отряхнул руки, будто не низверг юпитерианца с небес гравиударом, а задушил его.
Взъерошенным видом Гавриил и Иошида напоминали мартовских котов в разгар брачного сезона. Одежда на обоих от порывов ветра растрепалась, лица раскраснелись, а пар от тел валил такой, словно смотрители выскочили из парилки, а не спустились прямиком из тропосферы.
Догадываясь, что Глава Совета отвлекся от сражения не ради простой передышки, Мефодий покинул свое убежище и, нутром чуя новый приказ, подскочил к Гавриилу.
– Слушать внимательно: времени мало, поэтому буду краток, – резко, как и положено в боевой обстановке, обратился к нему Гавриил. – Наших потерь очень много, и, если так будет продолжаться, до завтра нам не дотянуть. Силы врага требуется разъединить. Есть лишь один способ…

Собрать акселератов в группу оказалось куда сложнее, чем представлялось. Обращенный в руины Центральный район города теперь представлял собой сплошные лабиринты. Хотя Мефодий помнил, на какой улице кто из акселератов должен был находиться, сведения эти уже устарели. Улиц как таковых в Центральном районе больше не существовало, и местонахождение, к примеру, той же улицы Маршала Толбухина можно было определить лишь приблизительно – по руинам знакомых зданий.
Ввиду того, что в свое время обком партии строился на веки вечные – то есть с усердием египетских пирамидостроителей, – консерватория относилась к наименее пострадавшим строениям центра. К ним же относились здание сбербанка – натуральный гигантский дот, построенный еще при Сталине, цирк, купол которого гравиудары обтекали, не повреждая, центральные бани (по совершенно таинственной причине) и множество малоэтажных строений, уже имеющих право претендовать на звание местных высоток.
Прежде чем удалось с миру по нитке сформировать ударный отряд из акселератов и пяти мастеров, Мефодию и Мигелю пришлось совершить зигзагообразный вояж по округе. Во избежание лишних потерь группы исполнителей разбились на более мелкие и затаились кто где мог, поэтому оперативность выполнения приказа Гавриила оказалась под угрозой.
Еще перед началом сбора команды Мигель предсказал, что цель задания каждому исполнителю придется втолковывать как минимум два раза. Столь категоричный вывод он сделал из того, что они с Мефодием сами с трудом поверили в слова Главы Совета.
– А может, вас обоих перед этим контузило и вы что-то не так расслышали? – недоверчиво спросил у Мефодия акселерат Жак.
– Не мели ерунды, – огрызнулся Мефодий, которому осточертело в восьмой раз твердить одно и то же. – Гавриил сказал именно это.
– Ну и дела, – только и сумел вымолвить Жак.
«Юпитерианцы поймут, что мы блефуем, и вряд ли на это клюнут», – возразил Мефодий Гавриилу, когда тот взялся объяснять ему предстоящую задачу.
«Именно поэтому вы не будете блефовать. Просто возьмете слэйеры и уничтожите Усилитель, что называется, на корню!» – ответил Гавриил.
Получив такое распоряжение, Мефодий едва не стал заикой.
«Виноват, смотритель Гавриил, я правильно вас…»
«Абсолютно правильно. Выполняйте!..»
Дабы не растрачивать понапрасну силы, маршрут диверсантами был выбран кратчайший и безопасный, тем паче что Мефодию уже пришлось совсем недавно ходить этой дорогой. Спустившись в метрополитен через обнаруженную лазейку в подземном переходе, акселераты и мастера вышли в основной тоннель метрополитена и двинулись по нему, но не в сторону Первой общины, а в противоположную – к станции «Парк имени Розы Люксембург».
Чем ближе подбирались они к парку, тем сильнее волнение овладевало Мефодием. Но не из-за боязни снующих там Сатиров, а из-за того варварства, которое ему с товарищами предстояло совершить. Покуситься на пресловутое древо познания Добра и Зла! Пожертвовать им ради того, чтобы дать последний шанс веками охранявшим его людям выжить и в свою очередь спасти других людей, не таких могущественных, но столь же сильно жаждущих жить…
Не слишком ли огромная жертва? Глава Совета смотрителей считает, что нет, а значит, так тому и быть.
В парк ворвались по-гусарски: в открытую, с гиканьем, размахивая слэйерами. Акция носила характер отвлекающего маневра, а следовательно, кураж в ней должен был преобладать над осторожностью.
Похоже, что стерегущие дерево-Усилитель Сатиры ожидали нападения. Никакого смятения в их немногочисленной группе не возникло, они просто развернулись в строй, издали свирепый клич и бросились в свой последний бой.
Яркое пламя вспыхнувших тел Сатиров должно было отвлечь находящихся в воздухе юпитерианцев. Оставалось самое трудное – доказать, что рефлезианцы не блефуют, а именно – совершить не имеющий аналогов в истории Человечества акт вандализма, сокрушив бессмертное древо.
От Усилителя в обличье кедра струились волны тепла, ударившие Мефодию в обветренное лицо. Снега вокруг Усилителя не наблюдалось, как и в тот день, когда Мефодий, Мигель и Кимберли его обнаружили. Несмотря на лютую декабрьскую стужу, возле кедра росла мелкая зеленая травка. Сам кедр тоже красовался свежей хвоей – ярко-зеленой, не такой, какой она была на его растущих неподалеку сородичах. Только энергия высшего порядка могла устроить подобную аномалию, бесперебойно подпитывая Усилитель. Энергия, заключенная великим гением в материальную земную оболочку.
Слэйеры Мефодия и его товарищей невольно опустились, будто склонившись в почтительном поклоне перед тысячелетней святыней. Перед исполнителями находилось живое существо, которое широко раскинуло в стороны руки-ветви и словно демонстрировало свою беззащитность и безобидность…
Безобидность?!
От такой мысли Мефодия передернуло. Не тот ли это Усилитель, который вместе с Аннигилирующим Пламенем Юпитера способен испепелять целые планетные системы? Не они ли с незапамятных времен считаются мощнейшим средством уничтожения во Вселенной? Не его ли так страшится Кронос и жаждет заполучить Юпитер? Да в этом на первый взгляд безобидном дереве безобидности ровно столько, сколько ее в бесчинствующих в городе миротворцах!
– Приступим! – дрожащим голосом распорядился Мефодий и замахнулся слэйерами, каждый из которых, казалось, весил сейчас не меньше тонны. На правах старшего группы следовало вдохновлять бойцов личным примером.
Все-таки кедр-Усилитель оказался не совсем обычным кедром, ибо обычную древесину слэйер рассекал без труда. Клинки из люциферрума – самого прочного материала на Земле – рубили Усилитель, будто обычные топоры ствол обычного кедра. Под натиском двадцати клинков щепки полетели во все стороны. Там, где они падали, раздавалось шипение и вверх устремлялись клубы пара, будто в снег погружались капли раскаленного металла…
– Следите за небом! – строго приказал Мефодий братьям-акселератам Карлу и Брендону. – Главное в нашем деле – вовремя смыться…
Что-то изменилось. Не смолкавший уже сутки грохот сражения внезапно стих. Тишина опустилась такая, что на мгновение Мефодий услыхал стук собственного сердца.
Впрочем, продлилась она недолго. Вскоре акселерату почудилось, что с небес раздался протяжный стон, не то боли, не то отчаяния – так, словно уставшие небеса выражали свой протест против творимого под ними кровопролития.
Но стонали вовсе не небеса. Яростный вопль был исторгнут десятками глоток юпитерианцев. Весть о том, что происходит на земле с секретным оружием Повелителя Юпитера, обошла всех участвующих в воздушной битве.
– Кажется, пора! – крикнул Карл. – Они нас заметили!
На небосклоне, за сутки очищенном гравиударами от туч до прозрачной, изрядно позабытой Мефодием голубизны, появилось несколько точек. Черный цвет и на глазах растущие размеры не позволяли отнести их к последним утренним звездам, тем более что утро уже давно перешло в день.
План Гавриила сработал. Может быть, не совсем так, как задумывалось, но часть юпитерианцев битву покинула и спешила на выручку Усилителю.
Самый старый кедр Земли представлял собой довольно жалкое зрелище: половина ветвей отрублена, ствол расщеплен и изувечен. Однако уничтожен он не был. Глава Совета наверняка предполагал, что банда вандалов не успеет окончательно порубить Усилитель на дрова, а лишь причинит ему некоторый урон. А то, что подлежит восстановлению, обязательно будет нуждаться в охране, и не в обычной, из Сатиров, а в усиленной. Именно к этому разрыву вражеских сил стремился Гавриил – врагам теперь придется отвлекаться на два направления.
– Врассыпную! – скомандовал Мефодий. – Встречаемся в метро через час. Кого не будет через полтора, считается погибшим!
Тактика «каждый сам за себя» была наиболее эффективной. Скрыться в одиночку было куда проще. Исполнители не стали дожидаться, пока на них начнут пикировать разгневанные юпитерианцы, и, пожелав друг другу удачи, кинулись в разные стороны.
Мефодий не успел еще достичь парковой ограды, как земля позади него содрогнулась от гравиудара. Затрещали деревья, загремели вырванные из земли фонарные столбы. Уже на излете отраженная от земли ударная волна догнала исполнителя, подхватила на бегу и с силой швырнула на чугунную ограду, отчего решетка под ним выгнулась наружу, как проволочная.
Мефодию было все равно, кто из юпитерианцев заинтересовался его скромной персоной, поскольку ничего хорошего эта встреча в любом случае не сулила. Перемахивая через ограду и морщась от боли, он торопливо соображал, как грамотнее уйти от преследования, потому что бежать напрямую к метро означало заманить врага туда, где ему быть не положено. Но вот ведь незадача: на поверхности сейчас можно было с гарантией заблудиться. Спрятаться же в разрушенных зданиях от сонма ищущих тебя летающих бестий было тяжело.
Тем временем тот, кто подстегивал Мефодия гравиударами, похоже, решил заняться им вплотную. Это означало, что он либо крайне педантичен в работе, либо лично знает акселерата и его боевую ценность. Круг знакомых среди юпитерианцев у акселерата был небольшой (хотя, сказать по правде, этому кругу могли бы позавидовать многие из смотрителей), и любопытство все-таки пересилило, заставив его бросить мимолетный взгляд через плечо.
Нет, это оказалась не Афродита, что, наверное, было к лучшему для них обоих. После того что она сделала с Кимберли, Мефодий утратил к ней последние крохи симпатии и чувствовал, что сегодня его слэйер не дрогнул бы и хладнокровно довершил работу, которую не закончил в Нью-Йорке.
За акселератом гнался по воздуху юпитерианец, при взгляде на которого вообще нельзя было сказать, что он умеет летать, поскольку бульдоги, как известно, летать не могут. Арес поражал своим уродством даже на расстоянии, однако уродство это ничуть не вредило его летным качествам. Продлись гонка по прямой между ним и Мефодием еще хотя бы полминуты, и Арес размазал бы акселерата по камням.
Единственным местом на пути исполнителя, где можно было укрыться, являлась лишь та самая высотка с шикарной квартирой на последнем этаже, откуда Мефодий с друзьями впервые заметили похищенный Усилитель. Правда, от квартиры той не осталось и воспоминаний – вместе с парой верхних этажей она была снесена гравиударом начисто. Кожаная мебель, шикарные ковры, бильярд и бар, набитый дорогими винами, были разбросаны теперь по всему Центральному району.
Высотка имела форму бастиона, что само по себе подразумевало хорошую устойчивость к любым катаклизмам. Кроме верхушки, ни один из этажей больше не пострадал, разве что здание лишилось почти всех стекол. На башню из кремлевского ансамбля оно уже не походило, скорее напоминало лишенный фаланги палец или обломанный клык.
Выбора у Мефодия не было, и он, памятуя, что у многих современных зданий имеются обширные подвалы, бойлерные и подземные гаражи с массой служебных выходов, юркнул в знакомую дверь, которую, похоже, после исполнителей никто с тех пор не открывал.
Как и ожидалось, путь к нижним ярусам акселерат обнаружил без проблем – указатель над стойкой администратора пояснял, как пройти к гаражам и прочим подвальным помещениям. Дверь туда распахнулась от простого пинка, и Мефодию даже не пришлось кромсать ее слэйерами. Сбегая по обнаруженной за ней широкой винтовой лестнице, Мефодий услыхал позади тяжелый удар, лязг и грохот рассыпающихся по полу кирпичей – это следом за ним с присущей ему бесцеремонностью в здание вломился Арес.
Помимо гаража, на подземных уровнях высотки располагалась также сауна с бассейном, о чем свидетельствовала табличка на одной из дверей, клуб для отдыха и аптечный киоск, пробегая мимо которого акселерат прохрустел подошвами по разбросанным шприцам, упаковкам с лекарствами и пузырькам с пилюлями. Выходы на поверхность, по всей видимости, имелись только из гаража.
Гараж был заполнен машинами, причем такими, которые в свое время не мог себе позволить даже зажиточный Кирилл Ятаганов. Дабы сократить расстояние до въездных ворот, Мефодий помчался напрямик, перепрыгивая через «Мерседесы», «Лексусы» и «Ягуары», царапая подошвами их лакированные капоты и давя ботинками лобовые стекла. Грохот позади Мефодия мог навести на мысль, что за ним гонится танк, крушащий на своем пути все, с чем сталкивается.
Взмах слэйерами, и изрядный кусок железа выпадает из гаражных ворот, открывая проход к свободе.
Однако вместо свободы из прорубленного проема на исполнителя посыпались крупные и мелкие панельные обломки, а рухнувший пучок арматуры едва не пригвоздил его к полу. Выход из гаража был запечатан рухнувшим соседним зданием.
Впрочем, как следует огорчиться по этому поводу Мефодию не дали. Воздух в гараже словно подернулся рябью, и прямо на акселерата, переворачивая автомобили и отшвыривая их к потолку, ринулась неудержимая сила – гравиудар. Отражаемый толстыми стенами, гравиудар приобрел катастрофическую энергию, сминая тяжелые машины, точно пластиковые стаканчики. Чтобы не оказаться расплющенным вместе с автомобилями, Мефодий нырнул за одну из ближайших опорных колонн, что двумя рядами поддерживали гаражные потолки, сжался за колонной в комок и закрыл голову руками – хоть какая-то защита.
Колонна действительно выдержала и даже спасла Мефодия от летевшего прямо на него измятого «Ягуара». Растративший силу гравиудар обрушился на разрезанные акселератом ворота, для которых подобная встряска оказалась той самой мышкой из сказки про репку. Выдавленные снаружи десятками тонн обломков, ворота влетели внутрь. Следом за ними хлынула настоящая каменная лавина. К счастью, Мефодий затаился не напротив ворот, иначе преждевременная могилка с курганом была бы ему обеспечена.
Гараж заполонили плотные клубы пыли, против которых ночное зрение Мефодия и Ареса было бесполезным. Другого шанса выбраться незаметным из тупика акселерату ждать не приходилось.
Арес сопел и долго рылся в рассыпанных по гаражу обломках, пытаясь отыскать под ними одного из самых опасных, по его мнению, землян. В том, что Мефодий не выскользнул отсюда в клубах пыли, Арес был уверен: двери в гараж вели одни и квадратная фигура юпитерианца перегораживала их целиком. Пройти же сквозь стены при помощи слэйеров землянин мог лишь в том случае, если он вдобавок ко всем своим качествам умел рыть норы – гараж находился глубоко под землей.
Арес приподнял каждый автомобиль, придирчиво осмотрел ремонтные ямы и сунул нос в пустую шахту лифта, которая просматривалась до самого верха и заканчивалась пятачком голубого неба – причиной тому были снесенные верхние этажи. Вывод напрашивался один: мерзкое вечноматериальное существо, несмотря на всю свою прыть, угодило под груду камней и погибло.
Арес в последний раз хрюкнул – очевидно, выразил удовольствие – и направился к выходу. И только тут он обратил внимание на маленькое красное пятнышко, которое будто родинка красовалось на его лишенной не только родинок, но и кожных пор щеке. Что это за красная липкая жидкость, Арес знал, и каким образом она угодила ему на щеку, он тоже довольно скоро догадался.
Мефодий, естественно, норы рыть не умел. Все время, пока Арес занимался его поисками, он провисел на руках в шахте лифта, куда забрался через выбитые обломками лифтовые двери. Прятаться приходилось в довольно неудобной позе – уцепившись пальцами за швеллер, причем так, чтобы и краешек пуговицы не высовывался из-за выступа балки. Для пущей незаметности Мефодий даже прекратил дышать.
Капающую с руки кровь он в тот момент не заметил. Но если бы и заметил, все равно ни отереть, ни задержать ее он бы не смог – юпитерианец как раз пялился в шахту и сопел прямо под ним.
Пятнадцать минут без кислорода были для акселерата далеко не пределом, но и не пустяковой нагрузкой тоже. Поэтому, когда Арес наконец скрылся и Мефодий, опасаясь, что враг все еще где-то внизу, начал карабкаться вверх по железным тросам, он чувствовал, что легкие его словно горят изнутри, впитывая кислород и вгоняя его в кровь повышенными порциями.
Арес его потерял, это бесспорно, иначе он бы уже прочищал шахту лифта гравиударами. Но все равно радоваться было рано, поэтому исполнитель решил для гарантии подняться как можно выше и выбраться из шахты на верхних этажах. «Лучше перебдеть, чем недобдеть», – вспомнился стародавний шпионский принцип, не терявший своей актуальности ни в одной эпохе.
После долгого пути наверх акселерат дал себе на отдых еще несколько минут и лишь затем вскрыл двери шахты. Он понятия не имел, на каком этаже находится, но панорама разрушенного города за разбитыми окнами открывалась масштабная. Руки его от лазания по стальным тросам были истерты в кровь, штаны изодраны, а шапка свалилась еще в шахте.
Спешить сейчас тоже не стоило. Следовало воспользоваться выгодным положением и внимательно понаблюдать за окрестностями, а потом выдвигаться к станции метро, где вот-вот должен был состояться общий сбор команды. Главное, не радоваться слишком рано тому, что ушел от погони и остался жив…
Радоваться действительно было рано.
Впрочем, Мефодий уже позабыл, что это значит – радоваться. Эмоции будто потеряли для него вкус – как сладкий, так и горький – и отныне не ощущались исполнителем, как не ощущает онемевшая рука уколы иглы. Поэтому, завидев тех, кто ожидал его возле выхода из лифта, Мефодий не испытал абсолютно ничего: ни страха, ни удивления, ни даже ненависти. Тупая машина для убийства, что убивает чисто механически и не чувствует злости, поскольку на чувства не способна.
Промерзлый, продуваемый всеми ветрами просторный холл должен был быть пустым, но таковым он не был. В том углу, где находилась пожарная лестница, замерли в ожидании трое. Или, точнее сказать, двое – третий замер явно не в ожидании, так как лежал на полу лицом вниз. Лужа крови под ним успела расползтись порядочная – это говорило о том, что компания ждет здесь уже какое-то время.
Ждет господина Ятаганова, кого же еще.
«От судьбы не уйдешь», – мог бы сказать Мефодию Арес, обладай он хотя бы толикой земного красноречия. Однако он ограничился лишь утробным рычанием.
Его неизменная подруга Артемида лексикон имела побогаче.
– Вот и второй! – прошипела она с победным злорадством. – Ты был прав: он не мог издохнуть так просто, раз уж даже от Сагадея сбежал!
«Это с какой такой стати второй?» – хотел было возмутиться Мефодий, недовольный присвоенным ему порядковым номером, но ответ пришел сам собой.
Первым небожители полагали человека, лежавшего в луже крови на полу. Являлось ли для него справедливым звание «первый» или нет – это его, похоже, уже не беспокоило, но в лапы юпитерианцам он попал действительно первым.
Первым из троих, что сумели ускользнуть от Артемиды и Ареса тогда, в Ницце…
Мигель был еще жив, но жить ему предстояло недолго – ровно столько, сколько надо было юпитерианцам, чтобы вволю отыгрались за прошлое унижение. Услыхав, что речь зашла о Мефодии, мастер с трудом оторвал голову от пола и уставился перед собой. Уставился не своими карими глазами, некогда сражавшими наповал красавиц при дворе испанского монарха Филиппа, а пустыми кровавыми глазницами.
Мигелю досталось очень крепко. Вырванные острыми ногтями Артемиды глаза были не единственной его утратой. Лицо Мигеля оказалось исполосовано вдоль и поперек глубокими, до кости, порезами. Правая рука, вывернутая под неестественным углом, была почти оторвана – из зияющей раны в плече выглядывали полушарие суставного хряща и обрывки сухожилий. Ноги мастера, похоже, также не функционировали. Когда он приподнялся на локте целой руки, они даже не пошевелились, словно были не ногами, а привязанными к телу бревнами. Волосы на голове Мигеля были вырваны клочьями, одежда изодрана; по всей видимости, его тащили сюда волоком. Истекающий кровью, изувеченный Мигель балансировал на грани жизни и смерти, и это зыбкое состояние было для мастера мучительнее всего.
Мефодий невольно отметил, что желает своему лучшему другу и наставнику смерти. Смерти по возможности скорейшей, ибо спасти Мигеля было столь же нереально, как спастись самому.
– Эй, выскочка, проклятый акселерат, тебя уже взяли или пока нет? – с лютой усмешкой стоящего на пороге смерти спросил Мигель. Разобрать, что он говорит, можно было с большим трудом, потому что его оторванные губы едва держались на полосках кожи.
– Нет, старик, я еще на ногах и вполне могу кое с кем кое за кого поквитаться! – с такой же усмешкой отозвался Мефодий, обнажая слэйеры. – И я чертовски зол!..
– Жаль, не вижу! – хохотнул Мигель, выплевывая кровь. – Должно быть, ты очень убедителен, раз эти двое уродов так тебя боятся!
Причин, по которым акселерата еще не раскатали по полу и не свернули в рулет, было две. Первая – Артемида и Арес явно не желали даровать ему мгновенную смерть. И вторая – разить мощными гравиударами внутри закрытого помещения было чревато последствиями, поскольку это был не толстостенный подвал, а высотный этаж. Ломать вокруг себя несущие конструкции юпитерианцам следовало только в том случае, если они, подобно Сагадею, разочаровались в политике своего Повелителя и вознамерились наложить на себя руки. Пока что Артемида и Арес на недовольных жизнью не походили.
– Ты это всерьез? – презрительно фыркнула Артемида, глядя на выпущенные, словно когти, клинки исполнителя. – Не поможет! Твой друг выстоял передо мной ровно столько, сколько я затрачиваю на вдох и выдох!
– Мой друг очень галантен с дамами и потому не дрался в полную силу, – вступился за наставника Мефодий. – Мне же все равно, кого из вас порезать на ломтики первым – тебя или твоего безмозглого напарника. Если желаете, займусь обоими сразу!
Бравада Мефодия вызвала у небожителей прогнозируемую реакцию – ни капли испуга и потоки злорадного веселья, выраженного фыркающим смехом у Артемиды и кабаньим повизгиванием у Ареса.
– Покажи им, амиго! – собравшись с силами, выкрикнул Мигель. – Порадуй старика Мигеля в последний раз! Все у тебя получится, только держи их на одной линии и не позволяй заходить с флангов. Ничего сложного, они такие же двуногие, как и мы! Покажи, чему я тебя учил!..
Ножка Артемиды, которую даже можно было назвать красивой, съездила по изувеченному лицу мастера так, что он откатился к окну, размазывая по полу кровавую лужу. Эта жестокая бесцеремонность врага по отношению к умирающему товарищу и послужила акселерату сигналом к действию.
Сатиры, Артемида, Арес – какая разница, от чьей руки предстоит пасть? Мефодий уже умирал при столкновении с Титаном, умирал в Нью-Йорке, умирал от изнеможения в подземельях Гренландии, умирал в Ницце, умирал в аквариуме у Сагадея, умирал вчера… Умрет и сегодня, поскольку ничего страшного в этом для многократно умершего нет. Произойдет только констатация давно свершившегося факта – дескать, вот ты, потенциальный покойник, наконец-то и отпрыгал. А сожалеть о напрасно прожитой жизни Мефодию не приходилось – редко кому довелось совершить такую головокружительную карьеру от полного ничтожества до человека, стоявшего одесную от приближенного самого Творца.
Вот и сейчас, словно для полноты жизненной картины, противники Мефодию достались как на подбор: тупой свирепый ублюдок, которого древние землекопы почитали за бога войны, и не менее злобная богиня Луны, такая же холодная, как ее неодушевленный символ. И Артемида, и Арес были крайне опасны даже поодиночке, действуя совместно, они увеличивали свою опасность многократно. Биться с ними было все равно что сражаться с шестью смотрителями – занятие бесперспективное. Поэтому инстинкт самосохранения рекомендовал Мефодию удариться в бегство. Шансов скрыться от юпитерианцев имелось в два раза больше.
То есть не полшанса из ста, а целый один.
Юпитерианцы приняли брошенный им вызов с ленивым неудовольствием, словно парочка львов, что собралась было сожрать пойманного зайца, но вдруг обнаружила, что тот не поджал от страха уши, а принялся отчаянно брыкаться. Львов это раздражало: глупый заяц отказывался считать себя жертвой, а претендовал на статус равного львам противника. Поэтому зайца следовало съесть немедленно, пока он не разодрал львиные морды своими острыми когтями.
Заяц, похоже, от вида оскаленных львиных пастей и вправду ошалел. Он брыкался и метался так, что львам, не созданным для охоты на мелких шустрых тварей, приходилось суетиться. Делать это в тесном пространстве при их габаритах было тяжеловато. Заяц использовал львиную неповоротливость против них самих, не позволяя грозным хищникам ни ударить как следует лапой, ни совершить своего коронного прыжка.
Еще один фактор играл в пользу Мефодия – его столкновение с Аресом и Артемидой было не первым, и потому он знал, чего от них ожидать. Это позволяло акселерату воплощать на практике кое-какие стратегические планы, а иметь на руках минимальную стратегию куда лучше, чем не иметь таковой вообще.
Легкие гравиудары, которые наносили юпитерианцы, хоть и доставляли Мефодию неприятности, смертельно опасными считаться не могли. Зажать себя гравиударами в угол акселерат больше не позволял, поэтому сделать это небожителям было так же сложно, как двум стрелкам заставить столкнуться в полете свои пули. Дабы прикончить шустрого акселерата, необходимо было войти с ним в плотный контакт, Ареса и Артемиду отпугивали его слэйеры.
Прочные комбинезоны юпитерианцев, способные легко выдержать пулю, реагировали на соприкосновение со слэйером так же, как кольчуга на удар меча. При точном ударе рассекались, но, если клинок попадал по касательной, выручали своих владельцев отменно. Десятки раз Мефодий дотягивался клинками до небожителей, но все без толку, а для удачного удара ни времени, ни возможности ему не давали. Наиболее привлекательными целями были незащищенные головы врагов, но о том, чтобы эффектно снести хотя бы одну из них, не приходилось даже мечтать.
Так и носился Мефодий словно ошпаренный, получал увесистые тумаки гравиударов и уворачивался от тянущихся к нему цепких конечностей, способных вырвать человеку позвоночник вместе с ребрами. Со стороны его схватка с небожителями походила на бушующую внутри помещения миниатюрную бурю. Три маленьких торнадо вращались между полом и потолком, поднимали пыль, ломали диваны и крушили горшки с давно замерзшими фикусами и рододендронами. Электричество в воздухе ощущалось столь явственно, что казалось, еще немного, и сами собой вспыхнут под потолком те обесточенные лампы, что еще не успели разбиться в пылу потасовки.
Счет времени Мефодий не вел, и порой ему казалось, что с начала схватки прошли часы, а порой – что считаные минуты. Как и тогда, в аквариуме Сагадея, время замерло на месте и снова порождало сомнения относительно своего существования. Не разрушал эту иллюзию – или все-таки не иллюзию? – даже постепенно погружающийся во мрак видимый за окнами мир. День, как обычно, сменялся ночью, однако акселерату эта длящаяся из века в век метаморфоза уже ничего не доказывала. Мефодий умер, а мертвецам что день, что ночь, что время – все едино…
Видимо, разгневанные юпитерианцы все-таки утратили надежду захватить Мефодия живым, или просто их давно дожидались воюющие в небе собратья, поскольку атаки Ареса и Артемиды становились все ожесточеннее. Исполнителя стали чаще теснить к шахте лифта либо окнам, а гравиудары небожителей уже не напоминали тумаки, а скорее походили на сокрушительные хуки, свинги и апперкоты. Оправляться от них акселерату было все тяжелее и тяжелее.
Мефодий чувствовал, что слабеет. Держать запредельный темп в битве с двумя высшими небожителями было очень утомительно, а юпитерианцы, как назло, раз от разу наращивали скорость атак. Приходилось все чаще падать и все медленнее подниматься, все сильнее биться о стены и все слабее парировать выпады врага.
В один из таких моментов, когда Мефодий уже явственно ощущал хруст собственной шеи и видел перед глазами не двоих, а четверых Аресов и Артемид, он совершил роковую ошибку: проморгал упавшую на него декоративную мраморную колонну.
Изначально колонн в холле возвышалось четыре, но в ходе битвы прямолинейный, как таран, Арес снес их напрочь, словно мрамор был для него не прочнее гончарной глины. Четвертая колонна находилась возле окна, а поскольку Мефодий опасался выпасть наружу и возле окон не маячил, колонна эта уцелела, избежав как гравиударов, так и столкновений со лбом юпитерианца. Однако ходящие ходуном пол и потолок все же подкосили ее, а когда акселерат прозевал гравиудар и врезался в нее спиной, она наконец рухнула.
Исполнитель едва успел ринуться в отчаянную контратаку, как получил по левому плечу очень чувствительный, но, главное, неожиданный удар сзади, после чего ощутил себя шпальным костылем, угодившим под молот путейца-железнодорожника. Колени Мефодия подогнулись, левая рука мгновенно отсохла и вместе со слэйером повисла вдоль тела. Правым слэйером Мефодий с грехом пополам отмахнулся от наседающего Ареса, а вот левый фланг, откуда атаковала Артемида, остался незащищенным. Стоя на коленях, акселерат с ужасом наблюдал, как острые и уже успевшие исполосовать Мигеля ногти приближаются к его глазам и горлу, а парировать атаку отсохшей рукой был уже не в силах…
«Хоть конь о четырех ногах, а все равно спотыкается», – гласит наблюдение кавалеристов. Оно и понятно: конь часто скачет по пересеченной местности, где даже четыре ноги еще не есть гарантия устойчивости. Другое дело, когда спотыкается на ровном месте существо, умеющее не только ходить по земле, но и прекрасно перемещаться по воздуху, причем левитация дается ему с той же легкостью, что и ходьба. Невозможное в теории явление тем не менее свершилось на практике, чему Мефодий был непосредственным свидетелем.
Артемида уже находилась в прыжке, когда вдруг пронзительно взвизгнула и растянулась на полу прямо возле ног акселерата. Ее нацеленные в глаза Мефодию ногти успели лишь задеть его по лицу и прорезать щеку, а затем с противным скрежетом скользнули по защитной куртке и сломались. Жестокое оружие Артемиды осталось торчать между крепчайших волокон люциферрума подобно иглам дикобраза.
В следующие пару секунд юпитерианка была очень лакомой мишенью, но Мефодий не мог уделить ей эти секунды, поскольку справа на него паровозом мчался Арес, а боеспособная рука у акселерата осталась всего одна.
Из опасения задеть споткнувшуюся Артемиду Арес не стал бить Мефодия гравиударом. Он решил поступить предельно просто – оказаться у стоявшего на коленях акселерата за спиной и раскроить ему череп, тем более что кулаки его ничем не уступали по убойности падающей мраморной колонне.
Не поднимаясь с колен, Мефодий кувырком перекатился вперед, замер в полушаге от подоконника и, обернувшись, резко выбросил рабочую руку со слэйером в сторону Ареса.
Несмотря на внешнюю неуклюжесть, Арес был гораздо проворнее паровоза, что позволило ему не напороться с разгона на люциферрумовый клинок. Но полностью уйти с линии удара у него тоже не получилось – слэйер пронзил юпитерианцу комбинезон и, угодив в бок, нанес сквозное ранение.
Арес взревел и отшатнулся. Из обоих отверстий его раны полыхнула голубая вспышка, которая моментально выжгла на его комбинезоне две подпалины спереди и сзади. Небожитель тут же ретировался на недосягаемое для клинка расстояние и принялся унимать бьющее из него, будто из автогена, пламя, зажимая рану с двух сторон.
Только тут смертельно вымотанный и избитый Мефодий развернулся к лежащей на полу Артемиде. Допустившая оплошность юпитерианка уже давно должна была стоять на ногах и атаковать. Ее обломанный «маникюр» еще мог послужить грозным оружием. Однако Артемида продолжала барахтаться на полу, и это было более чем странно, учитывая близость к ней рассерженного акселерата.
Причина, по которой Артемида споткнулась и до сих пор не могла подняться, именовалась Мигелем.
– Держу!!! – вопль Мигеля был настолько душераздирающим, что заглушил рык раненого Ареса. – Держу ее!!! Бей!!!
Неповрежденная рука Мигеля впилась в ногу Артемиды мертвой хваткой. Мастер стискивал ее лодыжку, прижимал к телу так, будто она являлась для него самым драгоценным сокровищем на земле, святыней, которую Мигель наконец-то обрел и теперь опасался утратить. Артемида барахталась и визжала, пытаясь вскочить с пола, но повисший у нее на ноге кандальной гирей Мигель препятствовал этому. Похоже, он был готов, если потребуется, вцепиться в лодыжку юпитерианки зубами. По напуганному виду Артемиды было видно, что подобного поворота событий она не ожидала.
Не сумев подняться обычным способом, Артемида сделала это при помощи левитации, взлетела к потолку и потянула за собой Мигеля. Юпитерианка извивалась всем телом, стараясь сбросить с себя балласт как можно скорее. Однако избавиться от объятий мастера, пока он еще дышал, было невозможно.
– Бей! – кричал Мигель, оторванный от пола и едва касавшийся его омертвевшими ногами. – Бей, не жди!!!
Такого унижения Артемида ему простить не могла: слепой, еле живой землянин изловил ее, высшее существо Вселенной, голыми руками! Да что там руками – одной-единственной рукой! Поэтому возмездие юпитерианки не заставило себя долго ждать.
Пальцы Артемиды впились в горло Мигеля словно львиные клыки, раздирая плоть со смачным треском и хлюпаньем. Крик мастера оборвался на полуслове, голова безвольно упала на грудь, заливаемую кровью из разодранного горла. Наконец-то наставник Мефодия обрел избавление от страшных мучений…
Правда, обрел не один. Разве что по продолжительности мучения Артемиды не шли ни в какое сравнение с мучениями Мигеля.
Накрепко схваченная мастером Артемида напоминала воздушный шарик, который трепещет на ветру, но не может разорвать удерживающую его нить. В детстве Мефодию нравилось колоть воздушные шарики стеклом или иголкой – кто из мальчишек смог в свое время устоять перед подобным искушением? И пусть Мефодий был уже далеко не мальчишка, в эти мгновения он пережил нечто подобное. К тому же иголка в его руке имелась и была под стать дразнившему его шарику…
Удар получился неуклюжим, но о его эстетической стороне акселерат не задумывался. Слэйер вошел в тело Артемиды с левой стороны шеи, а вышел чуть ниже правой подмышки. Ее голова отделилась от туловища вместе с шеей, правым плечом и рукой, все еще сжимавшей в пальцах вырванную гортань Мигеля. На холодном лице юпитерианки застыла посмертная маска – безграничное изумление. Голубое пламя ударило из ее рассеченного тела как из прорвавшегося газопровода.
Панический рев раненого Ареса заставил содрогнуться не только этаж, но и, казалось, все здание. Остервенело выпучив глаза, он метнулся к окну, пытаясь убежать как можно дальше от взрывоопасной мертвой подруги. По пути ему следовало завершить незаконченную работу – разорвать Мефодия беспощадным гравиударом…
Но Мефодия на пути Ареса уже не было. Его не было ни на этом этаже, ни вообще в здании.
Инстинкт самосохранения был единственной неподвластной Мефодию функцией организма. Инстинкт жил в исполнителе независимой жизнью, приходя на помощь по своему усмотрению, но всегда вовремя. Ему было абсолютно все равно, кем считает себя акселерат – живым, мертвым или пока не определившимся. Инстинкт самосохранения был радикален как никакой другой из инстинктов и всегда выбирал в пользу жизни. Не существовало таких доводов, какие могли бы убедить его в обратном и отступиться.
Увидев, как голубое пламя стремительно поглощает холл, ведомый этим бескомпромиссным инстинктом акселерат совершил единственное, что еще мог успеть сделать. Оттолкнувшись от подоконника, он бросился вниз, на камни и снег, ибо только за окном оставалась крохотная надежда сохранить себе жизнь. Пусть на несколько секунд, но сохранить.
Последнее, что заметил Мефодий перед тем, как пламя ударило из окон и вырвалось наружу, было обугленное тело Мигеля, который так и не выпустил из своих прощальных объятий мертвую юпитерианку…
Для рожденного ползать человека это был долгий и невероятно стремительный полет. Едва выбросившийся из окна на милость судьбы акселерат сменял горизонтальный полет на вертикальное падение, его тут же настигал выброс чудовищной энергии, подхватывал и возвращал на прежний курс.
Этаж, откуда выпрыгнул акселерат, оказался двадцать пятым или двадцать шестым – в общем, вполне подходящим для того, чтобы исполнитель свернул себе шею. Но если рядом с разрубленной надвое Артемидой смерть была неминуемой, то после прыжка из окна еще оставалась надежда, что внизу окажется сугроб или в крайнем случае дерево, ветви которого могли бы смягчить падение.
Ни сугроба, ни дерева на месте приземления Мефодия не наблюдалось в помине. Но едва он смирился с неизбежным и взялся обреченно отсчитывать пролетающие мимо этажи, как за его спиной ударил такой грохот, что сразу стало не до арифметических упражнений. Разорвавшееся с мощным выбросом энергии тело Артемиды обратило в обломки верхнюю половину высотки и добавило падающему акселерату дополнительное ускорение. Приятного в этом полете ничего не было: ударная волна оглушила исполнителя и закрутила в безудержном вращении, чувствительно ударяя о летящие параллельным курсом осколки плит, гнутые швеллера, ломаную мебель и прочий отброшенный взрывом хлам.
Третье ускорение, не столь реактивное, но тоже ударившее Мефодия, как бейсбольная бита мяч, он получил чуть позже, когда опять пошел на снижение; впрочем, в тот момент акселерат уже не знал, падает он, парит над землей или вообще отлетает на небеса. Тело снова встряхнуло и понесло, будто подхваченный восходящим потоком воздуха планер, только взрыва исполнитель на этот раз не расслышал, поскольку в ушах все еще звенело эхо от предыдущего. По направлению ударной волны можно было догадаться, что это сдетонировало тело Ареса, рана которого не позволила ему вовремя ретироваться из взорвавшейся высотки.
Совершенно не отдавая себе отчет, куда швырнула его ударная волна, контуженый Мефодий будто угодил в невесомость. Мысли в голове отсутствовали, лишь бушующий океан ревел в черепной коробке и грозился вот-вот расколоть ее изнутри.
Собственного падения акселерат не почувствовал, что, наверное, было для него к лучшему. В момент последнего проблеска сознания он определил, что вроде бы упал на ноги, однако его тут же опрокинуло и поволокло по земле практически с той же скоростью, что и по воздуху.
Куда – Мефодия уже не волновало.
Акселерат немало удивился, когда очнулся и обнаружил, что видит окружающий мир так же, как раньше, – во всей его красе, точнее, мрачной холодной безжизненности. А если быть предельно точным, то увидел Мефодий не окружающий мир, а бездонное черное небо, казалось, обрушившееся на исполнителя всей своей тяжестью.
Звезды светили как и прежде, луна входила в фазу новолуния, Млечный Путь мазком вселенского живописца все так же делил небо на две неравные половины. Все было по-прежнему, кроме, пожалуй, одного.
В небе шла война, аналогов которой планета не видела уже много тысячелетий, со времен Антарктической битвы. Черные стремительные тени носились по небосводу и, заслоняя порой звезды, заставляли их мерцать в непредсказуемом порядке. Однако в движении самих теней прослеживалась определенная закономерность: одна группа обращалась вокруг примерно равной ей по количеству второй группы. Периодически ту и другую группу раскидывало по небосклону, но они вновь восстанавливали прежние порядки и продолжали свой нестройный танец.
Мефодий догадался, что с момента, когда его покинула память, прошло не так много времени. Небожители и противостоящие им поредевшие смотрители вели бой уже не в столь яростном темпе. Чтобы определить, где свои, а где чужие, акселерат обострил зрение до предела, что далось ему с мучительной болью – сказывались последствия контузии.
Члены группы, что находилась в окружении, являлись смотрителями, поскольку одеты они были в обычную земную одежду, а не в обтягивающие комбинезоны, как юпитерианцы. Кто конкретно из смотрителей выжил, с такого расстояния определить было невозможно, но от первоначального количества их осталось чуть больше трети. По этой причине смотрители предпочли сплотить ряды и держать строй – выстоять теперь они могли лишь объединенными усилиями.
Юпитерианцы наносили по смотрителям непрерывные серии гравиударов, пытались разбить строй и рассеять их поодиночке, но смотрители не поддавались, всякий раз умело перегруппировывались и отражали натиск врага короткими контратаками. Глядя на выверенные действия смотрителей, Мефодий заключил, что Гавриил еще жив и продолжает стоять во главе землян. И хоть голова акселерата жутко гудела, мысли вроде бы пришли в относительный порядок, память вернулась, а значит, пора было заканчивать разлеживаться и приступать к поискам своих, где его уже наверняка ждали новые приказы.
Мефодий попытался пошевелиться и встать, но лучше бы этого не делал. Едва он предпринял усилие, как в голове у него словно включилась аварийная сигнализация. Сигналы о множественных травмах, среди которых имелись мелкие, серьезные и даже критические, заполонили мозг и вытеснили из него все планы на ближайшее будущее. Только теперь исполнитель понял, почему не ощущает боли, – он пребывал без сознания несколько часов, и за это время исполнительская функция самоанестезии успела отключить от нервной системы все поврежденные участки тела и органы.
Мефодий решил впрыснуть в кровь, объем которой уже уменьшился на четверть, сверхдозу адреналина и тем самым вернуть себе хотя бы минимальную подвижность. Но адреналина после боя с юпитерианцами в организме и так ощущался недостаток, а та малая доза, что все-таки попала в кровь, вызвала лишь непродолжительные, как у эпилептика, конвульсии. Тут же самодиагностика навязчиво напомнила, что идти при разбитых в осколки коленных суставах, тазобедренных вывихах и нескольких открытых переломах костей ног и рук акселерат не сумеет даже на костылях. Были относительно целы только позвоночник и черепная коробка, и то уцелели они потому, что приземлился Мефодий на ноги и основная сила удара пришлась на них.
Отдышавшись и смирившись с тем, что стал неподвижен, словно камень, Мефодий попытался определить, куда вынесла его ударная волна. Он кое-как оторвал голову от земли, огляделся, после чего грустно улыбнулся и снова уронил голову, оставив перед глазами лишь черный саван неба.
В нескольких метрах от него находились те самые скамья, фонарь и перекресток аллей, с которыми было связано столько воспоминаний: знакомство с Раисой, знакомство с Мигелем, множество других интересных знакомств и нарисованных портретов. Воистину, сегодня ирония судьбы по отношению к калеке-акселерату достигла своего пика!
Местечко для праздного лежания, при всей его ностальгической атмосфере, было не ахти. Где-то неподалеку находился порубленный Мефодием Усилитель. А это значит, что над парком в данный момент кружит множество юпитерианцев, готовых к отражению повторной атаки. Обратят ли они внимание на неподвижное тело на снегу или сочтут его мертвым? Может, и сочтут, но шарахнуть по исполнителю гравиударом для гарантии не поленятся, тем более если кто-нибудь из них опознает Мефодия в лицо – как ни прискорбно, но таковые еще остались. Однако доползти даже до ближайшего укрытия сил не хватало.
Замерзнуть Мефодий пока не боялся – поддерживая нужный температурный режим тела, он мог пролежать на снегу сколько угодно. Но только сегодня это время резко сократят многочисленные внутренние кровотечения. Следовательно, в запасе у исполнителя имелись сутки, не более. Через сутки его не поставит на ноги даже смотритель Сатана, если, конечно, тот сам еще жив.
Вскоре восточный край неба стал светлеть, медленно меняя оттенок с темно-бордового на лазурно-голубой, который после восхода солнца плавно разлился по всему небосклону, замазывая мелкие звезды и оставляя лишь самые крупные и яркие. Такое буйство красок после одноцветия ночи приятно радовало глаз, но настроения не поднимало.
Мефодий поймал себя на мысли, что еще ни разу в жизни ему не доводилось наблюдать восход солнца от начала до конца, что для бывшего художника было непростительно. Столько, оказывается, удивительного рядом, мимо которого проходишь каждый день и не замечаешь. А оно тем не менее существует, чтобы однажды – как, например, в это утро – просто взять да попасться на глаза… Интересно, много ли еще имеется в жизни элементарных, но потрясающих вещей, которые Мефодий оставил без внимания и о которых, по всей видимости, уже никогда не узнает?..
Между тем схватка в тропосфере над Староболотинском ожесточилась до предела. Виной тому стало появление на сцене нового действующего лица. Оно ворвалось в битву, как голодная акула врезается в стаю тюленей, – без страха и с готовностью убивать направо и налево. От его бешеного напора шарахнулись как противники, так и соратники, ибо гравиудары этого вояки обладали особой разрушительной мощью, способной, наверное, легко разметать по небу даже тайфун.
Уже не полагаясь на подданных, за дело взялся Высочайший из Высочайших – Повелитель Юпитер.
Смотрители успели потерять нескольких человек, прежде чем приспособились к изменившимся условиям боя. Теперь подолгу задерживаться на месте стало опасно – гравиудары Юпитера сминали любые контратаки и накрывали огромное пространство. Поэтому земляне вновь разделились на группы поменьше, увеличили между собой дистанцию и принялись кружить около Повелителя, словно собаки при травле медведя: нападали по очереди, молниеносно «кусали» и постоянно отвлекали, не давая схватить и растерзать кого-то из своих.
На Староболотинск обрушились новые, еще более разрушительные гравиудары. Только разрушать в городе было уже практически нечего.
Двое левитирующих юпитерианцев зависли над Мефодием в тот момент, когда он только-только уверовал, что до него – полумертвого и недвижимого – никому нет больше дела. Две летевшие на порядочной высоте фигуры вдруг изменили направление и стали стремительно снижаться прямо к распростертому на снегу акселерату.
Единственное, что мог теперь предпринять исполнитель в качестве защитных мер, так это попытаться сбить юпитерианцев плевками, чего делать, разумеется, не стал – не выжил еще из ума. Зато оба его слэйера при приближении врага исправно выскользнули из рукавов. Жаль только, что сломанные кости на руках и ногах не срастались с той же скоростью, с какой реагировали на опасность люциферрумовые клинки.
Обнаживший слэйеры мертвец – наверное, для юпитерианцев подобная картина выглядела забавно. Впрочем, рассмотрев небожителей получше, Мефодий немного успокоился: один из них точно не станет его добивать и, надо полагать, не позволит сделать это второму.
– Эй, исполнитель, ты еще жив? – поинтересовался Сагадей, спускаясь пониже.
Мефодий с трудом открыл рот и едва сумел хрипло выдохнуть:
– Жив…
– Наверное, нам следует быть милосердными и избавить его от мучений, – заявила спустившаяся следом за сыном Афродита.
– Оставь его, мама, – попросил Сагадей. – Пусть живет. Кажется, он уже сполна рассчитался за твои руки.
Ненавидящий взор Афродиты вдруг смягчился, и в нем промелькнуло что-то похожее на человеческую теплоту, которой Мефодий не замечал за юпитерианкой со времен их незабываемой мальдивской встречи.
– Будь по-твоему, сынок, – промурлыкала она. – Я не злопамятна. Пожалею его; ведь и он меня тогда пожалел, хотя мог бы запросто убить… Прощай, Мефодий! Нам пора: скоро здесь станет очень неуютно.
– Прощай, исполнитель! – кивнул Сагадей. – Ты мне здорово помог. Может, когда отблагодарю, если еще свидимся!
И парочка небожителей полетела дальше, стремясь побыстрее убраться отсюда подальше.
Афродите и Сагадею было куда спешить. На внешнем кольце армейского оцепления уже начали вскрывать конверты с президентскими печатями. Вестовые сновали от полка к полку, координируя выполнение только что обнародованного командирами частей общего приказа. Снимались маскировочные чехлы с сотен ракетных комплексов, нацеленных на блокированный миротворцами город…
Стерегущие периметр Сатиры обеспокоенно переглядывались: в стане людей происходила непонятная суета. Уж не хотят ли они, глупцы, поддержать своих и рискнуть пойти на прорыв? Бедные вечноматериальные существа, упрямо не желающие понять, под чьей властью они находятся и от чьей воли зависят!..
Повелитель Юпитер появился в нужный момент: враг был уже достаточно измотан и потрепан. Его появление было сродни атаке засадного полка Дмитрия Донского при Куликовской битве и резко перевесило чашу весов в пользу юпитерианцев. До этого баланс сил находился в относительном равновесии, став таким после своевременного отвлекающего нападения исполнителей на Усилитель.
Несмотря на мгновенно выработанную Гавриилом стратегию, биться с Юпитером даже всеми силами смотрителей было что колоть молотком алмаз. Повелитель потому и являлся Повелителем, что представлял собой идеальное орудие для войны как в своей истинной, так и в материальной форме. Хорошая защитная реакция Юпитера с лихвой компенсировала его единственный недостаток – плохую маневренность. На каждый смотрительский гравиудар он успевал отвечать встречным, отчего пробить его защиту было невозможно.
Когда же Повелитель атаковал, любая контратака теряла всякий смысл. С подобным успехом можно было разить гравиударом несущийся навстречу метеорит. Те из смотрителей, кто посмел усомниться в боевой исключительности Повелителя и считал, что короля играет свита, жестоко поплатились за свое неверие уже в первые минуты боя.
Если бы смотрители сражались с одним Юпитером, у них были бы шансы, однако с его эффектным выходом остальные юпитерианцы, не желая выказывать перед Повелителем нерешительность, стали бросаться на людей с удвоенной яростью. Гавриилу стоило немалых усилий координировать действия подчиненных и не дать им утратить контроль над боевым порядком.
За это горячее утро пали лучшие из лучших: свирепый полинезиец Матуа, мудрый Свенельд, бессменный телохранитель, советник и друг Главы Совета Иошида. Место последнего без промедления занял сын Гавриила Симеон.
Смотритель Сатана не поддался на уговоры Главы Совета и не отказался от участия в битве, а встал плечом к плечу с остальными. По истечении вторых суток сражения он уже мало напоминал прежнего малоподвижного затворника подземелий. Сатана похудел, осунулся, однако не терял присутствия духа. Наоборот, от суровых боевых условий его врожденная ненависть ко всем и вся (кроме, разумеется, научной деятельности) только усилилась. У Гавриила складывалось впечатление, что Сатана решил отыграться на юпитерианцах за все свои прошлые претензии как к небожителям, так и к собратьям-землянам. Он вымещал накопленную за тысячелетия злость столь неистово, что заставлял содрогаться даже матерых Нептуна и Аида, а о юпитерианцах рангом пониже и говорить не приходилось. Гавриил, однако, не желал, чтобы такой ценный смотритель, как Сатана, сложил голову по горячности и втайне от него приказал двум смотрителям приглядывать за ним.
Сосредоточенный на битве, Гавриил вспомнил о том, что должно было произойти в это утро, лишь тогда, когда на окраинах Староболотинска послышался странный шум. Поначалу он представлял собой отдельные хлопки, которые с каждой секундой становились все чаще и чаще и через минуту слились в ревущий шквал. Сотни белых инверсионных следов от сгорающего ракетного топлива в беспорядке расчертили морозный воздух над городом и продолжали появляться безостановочно.
Президент свое обязательство выполнил. Осталось только надеяться, что затея с ракетами даст хоть какой-нибудь эффект, поскольку те, кто должен был сказать решающее слово, в выполнении своих обещаний были не менее пунктуальны.
Акселерат тоже услышал ракетные залпы, но, когда вышел из забытья и открыл глаза, ничего поначалу не заметил. Битва в небе все еще шла, и группа смотрителей продолжала редеть.
Мефодий не мог увидеть результаты первой волны газовой атаки по простой причине: залп был нацелен не на город, а на маячивших неподалеку от землян Сатиров. Сначала следовало нейтрализовать врага поблизости, дабы он не посмел вмешаться и сорвать столь тщательно запланированную операцию.
Однако вскоре все встало на свои места.
Исполнитель даже ненадолго отвлекся от своего бедственного положения – настолько заворожило его развернувшееся в небе зрелище. Инверсионные следы ракет закрашивали небосклон с такой же педантичностью, с какой Мефодий некогда покрывал грунтовкой холст. Приятная глазу лазурь таяла, а заменяла ее грязная изжелта-белая дымка, которую трудяга-ветер старательно размазывал в вышине в однотонный непривлекательный фон. Ракеты с газовым репеллентом разрывались в воздухе, распускаясь на этом фоне блеклыми несимметричными цветками. Хлопки слышались не переставая, словно кто-то швырял в огонь целые связки петард. Иногда ракеты не успевали разрываться в воздухе и достигали земли. Одна такая приземлилась неподалеку от Мефодия, разбросала снег и с грохотом разлетелась на части, выбросив при этом едкое белое облако.
Слезоточивого газа акселерат не опасался – его организм на такие слабоагрессивные вещества не реагировал. Обидно было, что все вокруг затянуло густой пеленой, сквозь которую не просматривалось даже то, что находилось в сотне метров от исполнителя.
Впрочем, обида терзала не только из-за этого. Обидно было остаться не у дел в такой ответственный момент. Обидно и горько, что погиб Мигель и неизвестно, выживет ли Кимберли. Обидно за остальных павших смотрителей и исполнителей. Обидно за обращенный в руины родной город. Обидно будет, если все это окажется напрасным…
Непроглядная мгла вокруг Мефодия продержалась очень долго. За это время он успел несколько раз провалиться в бессознательное состояние и снова выйти из него. И каждый раз становилось все сложнее определять грань между реальностью и блаженным забытьем.
Единственное, что долетало до ушей акселерата, был шквал ракетных разрывов, говорящий о том, что беспрецедентная по масштабу газовая атака еще продолжается. Сквозь нескончаемый грохот даже не прослушивались глухие звуки бьющих в землю гравиударов, так что узнать, прекратилась битва в небе или нет, Мефодий не мог, а почувствовать дрожь земли холодеющим телом уже не получалось.
Было удивительно, почему Мефодий, побывавший за эти двое суток в стольких переделках, еще не лишился слуха. Того, что ему довелось наслушаться, вполне хватило бы, чтобы оглох не только акселерат, но и смотритель. И потому, когда на исполнителя наконец обрушилась тишина, он не сомневался, что виной тому его слуховой аппарат, вышедший наконец из строя от колоссальных перегрузок.
Дабы лишить себя в этом последних сомнений, Мефодий выпустил слэйеры и прислушался, после чего немало удивился, отчетливо расслышав, как они со стуком вонзились в мерзлую землю. Значит, на слух в наступившей тишине пенять не приходилось.
Действительно, вслед за утихшими ракетными залпами смолкли и звуки достигающих земли гравиударов. В пустынном городе воцарилась звенящая тишина. Что происходило сейчас в тропосфере, по-прежнему являлось для Мефодия загадкой, но битва там больше не шла – это точно.
Газ редел, уносимый порывами западного ветра. Постепенно окружающий пейзаж стал обретать прежний унылый вид. Было похоже на то, что снова наступает утро, только вместо ночного мрака бесследно пропадала грязно-белая газовая пелена. Небо также очищалось и возвращалось к первоначальному виду, правда, медленно и словно нехотя.
Но не успело оно еще окончательно просветлеть, как на фоне его показалось множество светящихся дисков, настоящий парад «летающих тарелок». Диски образовывались будто из воздуха и целыми группами уходили в зенит, постепенно скрываясь с глаз на недосягаемой для смотрителей высоте.
Расчет Сагадея оказался верным: юпитерианцы покидали атмосферу, ставшую для них смертельно опасной из-за неожиданной провокации неугомонных землян. Покидали, чтобы переждать опасность в естественной среде – там, где упрямый человек до них точно не дотянется, а если дотянется, то все равно ничего поделать не сможет.
А на пороге естественной среды их уже давным-давно поджидали.
Никто из выживших смотрителей, а было их не так много, не покинул поле прерванной битвы и не возвратился на землю, даже раненые. Отсюда, из верхних границ тропосферы, им было гораздо удобнее наблюдать за тем, что должно было вот-вот разразиться в околоземном пространстве.
Глаз землянина с трудом различал небожителя в его естественной среде обитания. Единственное, что мог увидеть землянин, так это полупрозрачные желтые кляксы, которые погубили в свое время мирную астрономическую экспедицию землян, отправленную на изучение неопознанного объекта – «рефлезианского корабля», с помощью которого юпитерианцы сумели оболгать ни в чем не повинное сообщество смотрителей и исполнителей. И не знай смотритель, что в ближнем Космосе сейчас протекает битва, догадаться об этом было бы очень сложно.
Такого массового парада «летающих тарелок» жители Земли еще не наблюдали. Несколько тысяч светящихся дисков достигли верхних слоев атмосферы и, постепенно замедлив вращение, преобразились в бесформенные мутно-желтые облака-кляксы. Они сливались воедино, снова разъединялись, с огромной скоростью носились по околоземному пространству, однако его пределов не покидали. Юпитерианцы упорно ждали, когда над их земным анклавом нормализуются условия среды, испорченные совсем потерявшим голову от безысходности человеком.
Появление легионов Кроноса, которые уже находились поблизости (по меркам Вселенной, конечно же), произошло внезапно не только для ничего не подозревавших юпитерианцев, но даже для смотрителей.
Небо над Староболотинском за несколько секунд обрело мутно-желтый цвет – будто Млечный Путь вышел из берегов, растекся по всему небосводу и поглотил свет прочих звезд. Космическое явление такого масштаба было куда грандиознее самых ярких метеоритных дождей. Сколько двигалось к Земле слитых воедино клякс – легионеров Кроноса, – невозможно было ни посчитать, ни вообразить. Кронос загонял Юпитера и его подданных в ловушку, отрезая им все пути к отступлению.
Угодившие впросак кляксы-юпитерианцы повели себя не лучше напуганных людей: задергались и заметались во все стороны, видимо пытаясь обнаружить в надвигающихся отовсюду боевых порядках Кроноса лазейку для бегства. Вступать в бой со своим извечным врагом Юпитер явно не собирался. Во избежание неудачи Кронос стянул в Солнечную систему такие силы, что на полноценное сражение с ними контингенту юпитерианцев на Земле рассчитывать не стоило.
Отрезанный от своих армий, разбросанных по половине Вселенной, Юпитер принял единственно верное в его ситуации решение – усилиями своего небольшого подразделения сконцентрировать удар в одной точке и рискнуть вырваться из окружения. Земля и Усилитель его уже не заботили – суметь бы спастись.
Кляксы Юпитера слились в одну гигантскую туманность и ринулись навстречу неисчислимым вражеским легионам…
Небо, сначала черное, а после появления легионов Кроноса – грязно-желтое, теперь и вовсе заиграло всеми мыслимыми и немыслимыми оттенками. Нельзя было с достаточной уверенностью указать, где находится войско Юпитера – оно растворилось среди боевых порядков Кроноса. Но, судя по всему, самая жаркая схватка нематериальных существ протекала там, где разноцветные всполохи мерцали ярче всего. Смотрители сумели определить, что происходило это вблизи орбиты Марса, чей одушевленный прототип пал вчера от руки обычного землянина. Ну, или говоря начистоту, не совсем обычного.
Страсти в районе орбиты Марса разыгрались нешуточные. Смотрители судили об этом по факту, что одна из комет, случайно залетевших в гущу разноцветных всполохов, обратилась в пар быстрее, чем заметившие ее смотрители успели моргнуть.
Четвертой планете Солнечной системы повезло, на момент битвы Повелителей она находилась по другую сторону от Солнца, иначе после сражения ее порядковый номер был бы присвоен Юпитером – не Повелителем, а названной в его честь планетой.
В ближнем Космосе пировала Смерть, которая ничем не отличалась от той Смерти, что совсем недавно пировала на Земле. Чем или кем олицетворялась Смерть у небожителей, неизвестно, но, как бы то ни было, праздник у нее и в безвоздушном пространстве удался на славу.
Больше часа наблюдали изможденные смотрители за битвой небожителей, понимая, что становятся свидетелями исторических событий не только по земным меркам, но и по меркам Вселенной тоже. Кому из землян приходилось когда-либо воочию видеть гибель богов, а тем более принимать в этом непосредственное участие? Правда, цена за такую привилегию была заплачена слишком высокая…
Последняя вспышка, на этот раз самая яркая и продолжительная, и мельтешение в небе пропало. В окружающей Землю пелене, в том самом месте, где только что сверкали разноцветные всполохи, зияла огромная рваная брешь, сквозь которую просматривалось вполне обычное, черное и звездное небо. Однако брешь эта продержалась недолго и постепенно полностью затянулась желтой пеленой, не оставив после себя никаких следов.
Исходя из того, что легионы Кроноса продолжали находиться в пределах Солнечной системы, смотрители сделали вывод: Юпитеру вырваться из ловушки не посчастливилось, иначе окружающие Землю полчища наверняка бросились бы за ним в погоню. Первый злейший враг не только смотрителей, но и землян был повержен вторым их злейшим врагом, который с некоторых пор считался временным союзником.
Вот только срок этого союзничества, похоже, подошел к концу.
Желтая пелена дрогнула, словно легионы Кроноса выполнили общую команду «Шагом марш!», а после пришли в движение и стали надвигаться на Землю, норовя охватить ее, как кулак охватывает горошину.
– Возвращаемся в город! – приказал Гавриил своему потрепанному воинству. – Если Кронос надумает взяться за старое, мы для него уже не противники.
Схватки Повелителей Мефодий не видел. Проводив взглядом «летающие тарелки», он снова впал в забытье; даже не впал, а рухнул в него, словно сорвался с зыбкого подвесного моста над пропастью. Забытье было столь глубоким и вязким, что надежд на выход из него уже не возникало. Видимо, нечто подобное чувствует человек, утопающий в трясине и знающий, что помощи ждать не от кого.
Холод ледяной земли стал вовсе нестерпимым, переходя в лютый холод смерти. От холода этого пропали не только последние мысли, но и остановилось дыхание. Легкие просто замерли после выдоха, а на следующий вдох сил у акселерата уже не хватило.
«Ну вот, теперь-то наверняка все…» – успел подумать Мефодий, прежде чем умереть.
Никакого отлета души и созерцания ею лежащего внизу тела не произошло, как бы красиво ни описывали этот момент те, кто якобы вернулся с того света. Однако версия о том, что после смерти душа человека не способна что-либо видеть и слышать, поскольку растворяется в Вечности, тоже оказалась ошибочной. Мефодий все видел и слышал, мало того, он даже помнил, что он – Мефодий. Правда, проку от этого не было.
Перед глазами лениво перемещался однообразный серый фон, на котором взгляду зацепиться было почти не за что. Иногда в беспросветной серости мелькали какие-то непонятные вкрапления, но они не разнообразили общей унылой картины.
Такая же неразбериха была со звуками. Откуда-то иногда доносились негромкие постукивание и шарканье, что вместе с движущимся фоном создавало вокруг Мефодия, а точнее, его души атмосферу настоящей загробной жизни, вялотекущей и серой.
И это все, что ожидало его после смерти? Целую Вечность видеть и слышать подобную тягомотину? Нет, конечно, если не оставлять надежду на то, что сия тягомотина – это прелюдия к чему-нибудь более интересному… Хотя кто поручится, что действо, которое последует за прелюдией, будет действительно интересным, а не окажется еще скучней – замрет на месте и погрузится в полную тишину?
Да… Какой бы неблаговидной ни казалась порой жизнь, даже в те моменты она была во сто раз краше существования после смерти.
Мефодий отметил, что, умерев, продолжает испытывать гнев, обиду, тоску. Ностальгия по закончившейся жизни, что ли? Значит, осталось что-то в покинувшей тело душе от прежнего Мефодия. Наверное, по чьей-то неведомой воле осталось специально для усугубления его страданий.
Может быть, со временем – опять этим проклятым временем! – его душа привыкнет к окружающей обстановке и начнет находить в ней свои прелести, однако как долго придется дожидаться этого момента? И спросить не у кого… Да и нечем – душа видела и слышала, но говорить не могла. А раз так, значит, одиночество ей в этом тоскливом мире предопределено.
Единственной радостью в загробной жизни остались воспоминания – спасибо и на том… вот только кому спасибо? С другой стороны, надолго ли хватит их, чтобы скрасить душе Мефодия скуку в Вечности? Наверное, когда-нибудь придется начинать выдумывать для себя новые…
Эх, смерть-смерть, ну почему ты обязательно должна быть такой непривлекательной? Ты ведь и так приходишь, когда тебе заблагорассудится, так поимела бы хоть немного уважения к тем, кого тянешь за собой в Неизвестность!..
Как ни странно, смерть ответила. Ответила она неожиданно и запросто, голос ее прозвучал совсем рядом – либо она еще не успела удалиться от доставленной ею в Вечность души Мефодия, либо отныне находилась в контакте с ней постоянно.
– Нет, друг любезный, ты так легко не умрешь! – уверенным голосом сказала смерть. – Такие шустрые парни, как ты, или умирают сразу, или зубами цепляются за жизнь, но выкарабкиваются. Да и рано тебе умирать – молод еще!
Удивительно было слышать от смерти такие речи, но гораздо удивительнее оказалось то, что говорила смерть голосом полковника Сергея Васильевича Мотылькова.
– Поаккуратней! – пригрозил полковник споткнувшемуся бойцу. – Хоть рефлезианцы – крепкие парни, но им тоже больно!
Волочившие Мефодия на куске брезента мотыльковцы и без того двигались очень осторожно, но на всякий случай зажгли дополнительный факел. Споткнуться о шпалу и упасть в тоннеле метрополитена было проще простого.
Как человек, по должности обязанный быть в курсе всех городских событий, Сергей Васильевич не мог сидеть целых три дня взаперти и теряться в догадках насчет того, что происходит на поверхности. Поэтому, едва наверху стихли разрывы, он раздал нескольким бойцам противогазы и лично направился в разведку с дозорной группой.
Выйдя в город, Мотыльков и его бойцы оказались словно внутри аквариума с молоком – солнечный свет еле-еле пробивался сквозь плотную газовую пелену, и видимость была практически нулевая. В связи с этим пришлось больше четырех часов дожидаться в тоннеле метрополитена, пока ветер выдует из многострадального Староболотинска очередную смертельную заразу.
От Староболотинска осталось одно название. Знакомый Сергею Васильевичу с детства город выглядел так, словно был подвергнут обработке из установок залпового огня «Град», на действие которых полковник насмотрелся когда-то в Чечне. Оставшиеся от зданий обломки язык не поворачивался назвать даже руинами.
Мотыльков ожидал увидеть нечто подобное, но все равно зрелище повергло его в глубокое уныние. Да и как было не унывать даже такому выдержанному человеку, как полковник, если на том самом месте, где недавно текла привычная ему городская жизнь – двадцать лет назад Сергей Васильевич водил по этой улице за руку в школу недавно повзрослевшую и покинувшую Староболотинск дочь, – теперь расстилалась каменная пустыня с одиноко торчащими тут и там жалкими фрагментами зданий. Реальная картина постапокалиптического будущего: ни единой живой души, мертвый серый пейзаж до горизонта, грязный снег, и над всем этим, словно крышка саркофага, холодное мрачное небо.
Однако небо над городом все же выпадало из общей картины и выглядело очень странно. Уже давно должен был случиться закат, но небосвод почему-то не темнел и, мало того, – имел непривычно однотонную грязно-желтую окраску. Разумных объяснений подобным атмосферным явлениям Мотыльков не нашел, но слезоточивый газ такого натворить точно не мог. Впрочем, полковник не удивился: чему сегодня вообще можно было удивляться на этой планете?
Окрестности осматривали самым тщательным образом.
– Кажется, получилось! – подал голос заместитель Мотылькова подполковник Ерыгин, опуская бинокль. – Раньше парк кишел миротворцами, а теперь гляньте-ка: никого!
– Не будем радоваться раньше времени, – заметил Мотыльков. – Лучше дождемся известий от рефлезианцев.
И будто отвечая на пожелание полковника, сверху раздался голос еще одного наблюдателя – Саенко, забравшегося со снайперской винтовкой на каменную гряду, что совсем недавно представляла собой новенькую, отгроханную по европейским стандартам жилую высотку:
– Вижу рефлезианца! В парке, отсюда недалеко!
– Он тебя видит? – окликнул снайпера Мотыльков.
– Думаю, нет! Похоже, он серьезно ранен!
Мотыльков взял у Ерыгина бинокль и вскарабкался к Саенко.
– А, старый знакомый… – еле слышно пробормотал полковник, рассмотрев распластанное на снегу тело. – Почему ты решил, что он жив? Вон его и снегом всего замело.
– Так дышит ведь, товарищ полковник! – уверенно ответил Саенко. – Через раз, но дышит! Посмотрите внимательней: видите – пар изо рта!
– И вправду жив! – через некоторое время убедился Мотыльков. – И откуда только силы черпает! Прямо не рефлезианец, а Самсон какой-то…
Один из древнейших обитателей Вселенной, Кронос был гораздо старше почившего в бозе Юпитера, но тем не менее своим материальным обличьем старца вовсе не напоминал. Титаны, похоже, вообще не задавались такой целью – быть оригинальными в материальном обличье, а потому мало чем отличались друг от друга: исполинский рост, могучее телосложение и глаза с размытыми радужными оболочками, отчего взгляды Титанов казались неживыми и остекленевшими. Незначительные различия между ними имелись только в чертах лиц.
Кронос вошел в Староболотинск – вернее, в то, что от него сохранилось, – как победитель: в окружении большой группы легионеров и совершенно не таясь. Теперь он мог себе это позволить – достойного противника Кроносу во Вселенной не осталось, а на Земле и подавно.
Единственного отныне Повелителя Вселенной сопровождали хорошо знакомый смотрителям Паллант, убивший когда-то в схватке Хозяина Гиперион и, так же как Кронос, еще ни разу не посещавший Землю Кой. Вид у троицы Титанов в присутствии Повелителя был подчеркнуто-смиренный – именно такой, какой должен быть вид у образцовой свиты.
Оставшиеся в живых немногочисленные смотрители стояли тесной группой на центральной городской площади – там, где юпитерианцы впервые сбросили свои маски миротворцев. Никто из смотрителей не думал атаковать выходящих на площадь Титанов и их легионеров – Циклопов и Бриареев. Во-первых, земляне рассчитывали, что договоренность о перемирии все еще в силе. А во-вторых, бессмысленная получилась бы затея.
– Видел бы Хозяин, до чего мы докатились, – пробормотал Сатана, озлобленный как никогда, разве что только зубы не оскалил. – Видел бы, ради чего он пожертвовал собой…
Никто не ответил Сатане, не поддержал и не возразил, хотя среди выживших смотрителей имелись как согласные, так и несогласные с ним. Каждый хранил свое мнение при себе, поскольку момент для спора был неподходящий. Да и желания спорить не возникало.
Разумеется, Кронос давно заметил вышедшую навстречу ему группу людей, но выказал он это, лишь когда приблизился к ним. «Хоть мы сражались с одним врагом, однако не забывайте, кто вы, земляне, есть в действительности: низкоразвитые вечноматериальные существа, навсегда прикованные к своей планете!» – словно бы говорило его подчеркнутое высокомерие.
Впрочем, не ведет ли себя похожим образом перед остальными обитателями Земли человек, водрузив себе на голову корону царя природы? Так что поведение Кроноса являлось вполне естественным, и упрекать его в этом было бы глупо.
– Есть ли среди вас тот, кого называют Гавриилом? – вместо приветствия прогрохотал раскатистым басом Кронос, останавливаясь и обводя мутным взором группу смотрителей. Свита Кроноса послушно замерла в отдалении, а Циклопы и Бриареи в целях безопасности Повелителя взяли землян в плотное кольцо.
Гавриил выступил вперед и кивнул, стараясь держаться при этом как можно более независимо.
Кронос смерил щупленького Главу Совета остекленевшим, а потому непонятно каким – презрительным или изучающим – взглядом, после чего произнес:
– Так вот он какой – лучший из обитателей этого драгоценного замкнутого мира!.. – Опять же было непонятно, разочарован Кронос или нет; грозные Титаны прекрасно скрывали свои чувства в первую очередь потому, что чувств у них практически не было. – А ведь вы и впрямь сотворили невозможное! Признаюсь, я не рассчитывал, что вам будет по силам изгнать с планеты этого выскочку. Пока не знаю, как вам это удалось, но вы доказали, что слово держать умеете, а я, если вам это еще неизвестно, подобное ценю. Вы еще во время той давней стычки доказали, что с вами следует считаться… – Очевидно, Кронос имел в виду Антарктическую битву. – А теперь вновь подтвердили это.
Столь уважительные слова от самого Повелителя нельзя было оставить без внимания, и Гавриил ответил на них медленным почтительным кивком. Говорить что-либо в ответ Глава Совета не стал – нужны ли всемогущему Титану слова благодарности какого-то землянина, пусть и поспособствовавшего победе Кроноса над его извечным врагом?
– Не сочтите за невежливость, многоуважаемый Повелитель, – учтиво обратился к Кроносу Гавриил после того, как понял, что Кронос закончил речь. – Но прежде всего нам хотелось бы узнать ваши дальнейшие планы относительно нашей планеты. Раз уж мы сумели помочь вам в разрешении вашей проблемы, то не будете ли вы так любезны в благодарность за это выполнить ряд наших требований. Их немного, но может случиться так, что они покажутся вам неприемлемыми…
– Прежде чем я соглашусь выслушать ваши требования, я должен получить то, чего так долго добивался от вас Юпитер, – прервал Гавриила Кронос. – Это оружие по праву принадлежит мне как трофей. Отдайте Усилитель, поскольку вам он все равно не нужен.
– Вынужден вас огорчить, но то, о чем вы просите, невозможно, – сожалея, развел руками Гавриил. – Усилитель оказался в самом эпицентре боевых действий, и, боюсь, восстановлению он не подлежит.
Возникла зловещая пауза. Каменное лицо Кроноса не давало возможности определить, поверил он или нет, а если поверил, то насколько огорчен.
– Тогда я должен видеть его остатки! – наконец вымолвил Повелитель.
– Вы можете лицезреть их неподалеку отсюда, – подтвердил Гавриил и указал в сторону изрытого гравиударами городского парка. – Но вам будет очень сложно их опознать – последняя форма Усилителя была материальной и к тому же адаптированной к земным условиям. Вам нужен будет хороший специалист, чтобы подтвердить тяжесть повреждений.
– У меня есть такой специалист! – заявил Кронос не раздумывая. – Думаю, его компетенция вне всяких сомнений! – И приказал ближайшим Циклопам: – Приведите Сагадея!..
Легионеры почтительно расступились, и перед Кроносом и смотрителями предстал бывший юпитерианский оружейник Сагадей, пересидевший битву где-то в безопасном месте на Земле.
Следом за ним, потупив очи, вышагивала Афродита – воплощение скромности и покорности. Было заметно, что Афродита побаивается своего нового Повелителя, однако, похоже, страх этот был для нее явлением временным; кто-кто, а она твердо знала, что ее известные на всю Вселенную таланты окажутся востребованы и у Кроноса. Афродита как бы ненароком стрельнула глазками по стоявшим в отдалении Титанам, и взгляды Палланта, Гипериона и Коя тут же устремились на нее, причем безжизненными эти взгляды назвать было уже нельзя.
Сагадей такого показного раболепия не источал. Сын Хозяина держался уверенно и в какой-то степени даже независимо, своим гордым поведением больше напоминая поведение смотрителей, а не испуганного перебежчика во вражеский лагерь. Так же как и мать, он был уверен в своей высокой ценности для нового Повелителя, отчего позволял себе вещи, непозволительные даже Палланту, Гипериону и Кою.
Сагадей приблизился к Кроносу и замер в ожидании. Повелитель долго глядел ему в глаза, видимо посредством телепатии отдавая поручение, о характере которого можно было легко догадаться. Сагадей кивнул, после чего, сопровождаемый Паллантом, удалился по воздуху в указанном Гавриилом направлении.
Смотрители заволновались, хотя виду, естественно, не подали: что, если Сагадей опровергнет слова Главы Совета и какова будет реакция обманутого Кроноса? Вряд ли стоит уповать на его великодушие – причислять Кроноса к друзьям еще рано, если вообще возможно.
Но Гавриил и был назначен на свой нынешний пост предыдущим Главой Совета, павшим в бою смотрителем Джейкобом, поскольку как никто другой мог ориентироваться в любой обстановке, даже самой невыгодной. Так что если Гавриил блефовал, он был доподлинно уверен, что блеф его не раскроют.
– У вас прекрасно получается выходить сухой из воды, – заметил Гавриил скромно притихшей возле могучего Кроноса Афродите. – Не далее как сегодня утром мы могли наблюдать вас в совершенно ином окружении.
Афродита недобро зыркнула на Главу Совета, но уже через мгновение расплылась в обворожительной улыбке.
– Юпитер удерживал меня силой! – заявила она. – Он угрожал мне и заставлял делать против моей воли много нехороших поступков! Я презираю его! Я долго ждала, когда у меня появится возможность для бегства. И как только она появилась, я тут же ею воспользовалась. Спасибо великому и истинному Повелителю, что не отказался принять меня под свое покровительство!
Кронос выслушал речь перебежчицы равнодушно, будто вовсе не слышал ее, а самой Афродиты перед ним не было.
Вернувшийся Сагадей один в один подтвердил слова Гавриила: Усилитель получил невосполнимые повреждения, и единственное, на что теперь способен, так это выполнять функции обычного дерева, да и то недолго, поскольку от полученных повреждений должен в самом скором времени засохнуть. К удивлению смотрителей, но не Гавриила, Сагадей ни словом не обмолвился о том, что повреждения были нанесены Усилителю явно злонамеренно и на случайные не походили даже издали.
– Очень жаль, – промолвил Кронос. – Аннигилирующее Пламя было самой ценной вещью, что оставил после себя Юпитер. Я сильно огорчен, и потому, землянин, я разрешаю тебе выдвинуть только одно требование! Я согласен выслушать его лишь по той причине, что обещание ваше сдержано, а это действительно заслуживает награды. Однако прежде, чем просить меня о чем-либо, помните: не стоит требовать от меня невозможного.
– Что ж, пусть требование будет одно, – невозмутимо согласился Гавриил. На большее снисхождение от Кроноса он не рассчитывал, а потому предвидел такую суровую участь для своей и без того не слишком длинной петиции. – О нашем требовании вы можете догадаться без напоминания, многоуважаемый Повелитель. Оно простое и закономерное: мы хотим, чтобы нас и нашу планету оставили в покое. Навсегда!
– Дерзкие строптивые земляне! – угрожающе загрохотал над площадью бас Кроноса. Смотрители и Сагадей напряглись, свита Кроноса встрепенулась, а Афродита испуганно зажмурилась. – И вы даже не попытаетесь просить меня о покровительстве?!
– Потому и не просим, так как твердо уверены, что вы наведете во Вселенной порядок и станете нашим покровителем в любом случае, – не обращая внимания на гнев Повелителя, ответил Гавриил. – Не думаем, что лишенные командования армии Юпитера будут продолжать с вами борьбу. Отныне вы диктуете закон в этом мире и оспаривать ваше право на это попросту некому. Мы же, если рассудить здраво, просим у вас о гораздо меньшем одолжении, нежели покровительство; что для вас одна планета, раз теперь их под вашей властью столько… – Гавриил обвел рукой небосклон. – У нас, землян, и числа-то такого нет!
Внутри у Кроноса что-то заклокотало, будто перед смотрителями стоял не Повелитель, а готовящийся к прыжку лев. Гавриил тем не менее продолжал спокойно глядеть в лицо Кроносу, задрав подбородок и расправив неширокие плечи. Казалось, еще секунда, и между Повелителем и Главой Совета смотрителей проскочит электрический разряд.
Лев не прыгнул, и молния не ударила. Рык Кроноса плавно перешел в глухой сдержанный смех, чем-то напоминающий звук рокочущего мощного дизеля.
– А вы еще хитрее, чем она! – Кронос отвесил презрительный кивок в сторону испуганной Афродиты. – Я даже не знаю, чем достойно возразить на ваши слова. Ваша просьба и впрямь кажется столь мизерной, что, откажись я ее выполнить, – и меня сочтут мелочным и невеликодушным. А для истинного Повелителя это нехорошо. Однако…
Кронос огляделся, после чего медленно и шумно втянул ноздрями морозный воздух, наполненный запахами гари и тлена. Задержав дыхание, он прикрыл глаза, постоял так минуту, а затем с таким же шумом, словно проколотая резиновая камера, выдохнул.
– Действительно, великолепная атмосфера! Никогда ничего не пробовал лучше… – умиротворенно произнес он. – Только теперь понимаю, почему те, кто посетил вашу планету, во что бы то ни стало стараются на нее вернуться… – И поглядел на Палланта, побывавшего на Земле уже неоднократно. – Было бы жаль оставлять вам одним такой бесценный дар…
И вдруг резко вышел из блаженного оцепенения, сразу весь подобрался и снова обрел прежний властный облик.
– Однако не стоит воину впадать в зависимость от праздных удовольствий! – словно в назидание свите и легионерам, громогласно произнес Кронос. – Этого презренного выскочку как раз и сгубила подобная слабость! Я всю жизнь прожил без земной атмосферы, проживу без нее и оставленный мне срок. Я знаю множество других планет с атмосферами, пусть не столь совершенными, но тоже вполне приятными. Мой отец говорил: незачем тратить силы на поиск совершенного мира – можно разумно пользоваться тем, что у тебя имеется. Существует у землян похожая истина?
– Бери ношу по плечам, не пытайся объять необъятное, довольствуйся тем, что имеешь, и еще очень много похожих, – просветил Повелителя Гавриил.
– Последний пример мне понравился! – пробасил Кронос уже дружественным тоном. – «Довольствуйся тем, что имеешь!» Думаю, если выполню вашу просьбу, то оставшейся Вселенной мне вполне хватит. Можете считать, Гавриил, что мы договорились. Отныне никто из моих подчиненных не посмеет без вашего ведома нарушить границы этого планетного скопления! Никто и никогда!.. Но я все-таки рекомендовал бы вам поддерживать со мной связь. Мир непредсказуем, вдруг да вспомните о Повелителе, покровительство которого вы так необдуманно отвергли!
Улыбка грозного Титана Кроноса была достойна того, чтобы отнести ее к редчайшим явлениям вселенского масштаба.
– Полностью согласен с вами, многоуважаемый Повелитель, – не стал отказываться от конструктивного предложения Гавриил. – В таком случае мы хотели бы, чтобы посредником между нами стал тот, кто уже неплохо зарекомендовал себя на этом поприще, – ваш новый подчиненный Сагадей. Мы не видим причин не доверять ему в дальнейшем.
– Ваше право! – согласился Кронос. – Заодно пусть изучит вашу атмосферу и попытается сотворить мне в будущем похожую планету. Насчет полного отказа от высших форм наслаждения – это я все-таки чересчур громко сказал… Недолгое пребывание в подобной газовой смеси никому из нас не повредит.
– Это будет сложно, но я постараюсь, – ответил Сагадей. – Если только не станете отвлекать меня на военные нужды.
– Не стану, – пообещал Кронос. – Я хорошо запомнил, что бывает, когда тебя насильно загоняют в оружейники… – И вновь совершил неторопливый и долгий вдох, будто запасался на прощание полюбившейся ему газовой смесью. Затем подытожил: – Теперь мы уходим. Живите, вечноматериальные создания, вы это заслужили. Живите и помните мою доброту.
И, не дожидаясь ответного прощального слова Гавриила, Титаны и их легионеры покинули площадь. Их представительная делегация, повинуясь команде, поднялась в воздух, устремилась в зенит и мгновенно растворилась в заполонившей все околоземное пространство густой желтой пелене.
Последними отбыли Афродита и Сагадей. Сагадей и Гавриил обменялись на прощание вежливыми полупоклонами, после чего сын Хозяина сказал:
– Скоро увидимся.
– Не сомневаюсь, – ответил Гавриил.
Афродита не произнесла ни слова.
– А не кажется ли вам, смотритель Гавриил, что в последнее время вы стали слишком много на себя брать? – с нескрываемым раздражением – он попросту не умел его скрывать – поинтересовался Сатана у Главы Совета. Вместе с остальными смотрителями он наблюдал, как окружающая планету непроглядная пелена рассеивается, вновь открывая звезды. – Вдобавок ко всему вы уничтожили Усилитель и вступили в доверительные отношения с Кроносом! Я возмущен и собираюсь поднять вопрос о вашем недостойном поведении на ближайшем заседании Совета!
– Как вам будет угодно, смотритель Сатана, – устало ответил Гавриил. – Можете даже поставить на голосование вопрос о моей отставке. Обещаю, что в этом случае уйду с поста, даже не дожидаясь результата голосования.
– Об отставке?! – подпрыгнул от возмущения Сатана. – Ну уж нет – никакой вам отставки! Так легко не отделаетесь! Вы только что изменили привычный порядок вещей и хотите, чтобы мы расхлебывали это безобразие без вас? Не будет вам отставки! И не помышляйте!..
Смотрители не стали дожидаться, пока небо полностью вернет себе прежний облик, хотя картина действительно была впечатляющая и ее стоило бы досмотреть до конца: когда еще увидишь нечто подобное? Но засматриваться на небо было некогда.
Древний, как и сами смотрители, принцип сосуществования высших человеческих видов с низшими – «анонимность превыше всего» – заставил их убраться с глаз долой: на окраинах Староболотинска уже вовсю ревели дизелями танки и тяжелые армейские грузовики.
В город возвращался его полноправный хозяин – землекоп.

Эпилог

Sivis pacem para bellum.
Латинская пословица

Еще никогда по поводу вручения Нобелевской премии Мира не разворачивалось столь бурной полемики. Публичные дискуссии на страницах прессы и телевизионных экранах на эту животрепещущую тему разгорались вокруг одной детали – для кого-то из дискутирующих несущественной, а для кого-то немаловажной. Впрочем, в большинстве случаев споры сводились к единому мнению: все-таки премию следует присуждать именно этому кандидату, поскольку организованное им мероприятие, бесспорно, стоит на первом месте по значимости для всего Человечества и будет считаться таковым еще очень долго. А в качестве главного доказательства приводился факт, что Человечество продолжает жить как и прежде: строит экономику, занимается политикой, развивает науку, восхищается искусством, помнит о той же Нобелевской премии, наконец…
Камнем преткновения для спорщиков служили средства, коими пользовался будущий соискатель Нобелевской премии Мира при достижении своей цели. Представителей Нобелевского комитета сильно смущало то, что выдаваемую ранее за гуманитарную деятельность, посредничество в мирных переговорах, объединение стран и прочее миротворчество премию сегодня приходится вручать за далекую от понятий гуманизма масштабную газовую атаку, имевшую место на территории России. Инициатором газовой атаки, а ныне претендентом на Нобелевскую премию Мира, был российский Президент.
Известный своей скромностью, Президент хотел было снять свою кандидатуру, но, по правилам вручения Нобелевских премий, самоотвод был запрещен. Так что, как ни открещивался Президент от столь высокой награды, от декабрьской поездки в Швецию он не отвертелся.
В обязательной после вручения премии церемониальной речи Президент поделился секретами того, как ему пришел на ум план изгнания с родной планеты коварного космического агрессора. Прежде всего он поблагодарил нового мэра возрождающегося из руин Староболотинска Сергея Васильевича Мотылькова за спасение его, Президента, жизни и за полезную информацию о том, что миротворцы Вселенной панически боятся слезоточивого газа. Сведения эти, по словам Президента, и побудили его к организации беспрецедентной газовой атаки на интервентов, против которых, как помнится, было бессильно даже ядерное оружие. Хорошо, что у Человечества хватило здравого смысла не перепроверять это на поверхности планеты, заметил Президент.
После произнесения речи на пресс-конференции Президент добавил, что теперь, зная слабое место нового могучего врага, человек впредь будет готов к очередному вероятному вторжению. Уже не только в России, но и по всему миру создавалась глобальная защитная система, способная за считаные минуты выбросить над нужным участком планеты надежный газовый заслон. Наращивалось производство слезоточивого газа, а каждому жителю Земли предписывалось иметь дома противогаз.
В завершении пресс-конференции Президенту был задан каверзный вопрос, а что он думает о циркулирующих вокруг победы над инопланетянами слухах, согласно которым Человечеству в его борьбе была оказана помощь со стороны загадочной рефлезианской расы.
– Раньше всех занимали поиски Атлантиды, а сегодня – рефлезианцев, – усмехнулся лауреат Нобелевской премии, после чего категорично заявил: – Рефлезианская раса – миф! Рефлезианцы были придуманы инопланетянами, дабы ввести нас в заблуждение относительно своих коварных намерений. А также служить для них козлом отпущения после их грязных провокаций! – И, опередив недоозвученный кем-то вопрос: – Да, действительно, имеются горькие примеры того, как по обвинению этих псевдомиротворцев были обвинены – и даже казнены! – несколько десятков ни в чем не повинных граждан Земли. От этого никуда не уйти, и в этом прежде всего виноваты мы с вами и наша доверчивость!.. А если кто помог Человечеству, так это господь бог, которому лично я, находясь в блокадной зоне, молился ежедневно, а порой и ежечасно. Надеюсь, как и все вы! И слава богу, что он не оставил наши молитвы без внимания!..
– Не устал еще в телевизор пялиться, мифическое существо? – поинтересовалась Кимберли, усаживаясь на стул рядом с Мефодием.
Движения Ким были неловкими и скованными – она лишь неделю назад перестала пользоваться костылями, при помощи которых передвигалась почти полгода. Костыли эти терпеливо дожидались в углу следующего пользователя – Мефодия, уже предпринимавшего попытки встать с инвалидного кресла, правда, попытки пока неудачные.
– Надо же, – задумчиво пробормотал Мефодий, не сводя глаз с телеэкрана, где как раз транслировалась речь Президента России в Стокгольме. – Они еще и слово такое помнят: рефлезианец! А я думал, что смотрители давно завершили всеобщую промывку мозгов.
– Хлопотное это дело, – поморщилась Ким. – Смотрителей осталось очень мало, поговаривают, что даже Сатану на промывку припрягли и, дескать, он за это на Главу Совета опять в огромной обиде… Кстати, пока ты спал, звонил твой брат, привет передавал.
– Ну и как там у них дела?
– Нормально. Квартиру новую получили, обживаются. Как потерявшему собственность, ему причитается большая компенсация; бизнес свой собирается заново возрождать.
– Ты их в гости не позвала?
– Позвала, конечно. Но Кирилл сказал, что терпеть не может Французскую Ривьеру зимой. Ему больше по сердцу Тенерифе в конце лета.
– Нет, ты глянь, какой привереда! – возмутился Мефодий. – А по мне, так Ницца в декабре куда лучше, чем в июле: не жарко и туристов мало…
– Будешь сегодня рисовать?
– Вообще-то собирался. Закат вроде красивый намечается.
– Ну, тогда поехали, – сказала Ким и, держась за спинку кресла Мефодия, неловко поднялась. – Заодно и я ноги разомну.
Идти пришлось недолго. Задний дворик небольшого особняка, где уже почти год проживала парочка исполнителей, которых все соседи считали угодившей в автокатастрофу молодой супружеской четой, выходил на песчаное побережье Средиземного моря. Людей на пляже в декабре практически не наблюдалось – как Мефодий больше всего любил.
– Достаточно, – попросил он Кимберли, чувствуя, что ей тяжело катить инвалидное кресло по глубокому песку. – Чуть правее разверни… Спасибо, в самый раз.
Кимберли нравилось смотреть на работу друга. Она тоже хотела научиться так изящно и быстро рисовать карандашом по ватману, но, сколько ни старался Мефодий преподать ей хотя бы азы графического искусства, для нее оно осталось на том же недосягаемом уровне, что и смотрительская левитация.
– Не надоело одни закаты изображать? – спросила Ким, расстилая плед и усаживаясь на песок. – Они же все похожи как две капли воды.
– Это если не наблюдать закат от начала до конца, – уточнил Мефодий. – Посмотри, ну разве вчера небо было таким же? А облака? А море?.. Каждый день что-то пропадает, а что-то добавляется. Как можно этого не замечать?
– Не всякому дано, – пожала плечами Ким. – Мне, по крайней мере, заниматься любым искусством заказано. Я даже простых стихов сочинить не могу.
– Зато у тебя есть свои таланты, – утешил ее Мефодий, не отрываясь от работы. – Я бы в жизни не подумал, что когда-нибудь буду звонить брату и интересоваться, как у него идут дела. А ты предсказала, что мы помиримся, даже ни разу не повстречавшись с Кириллом. Хочешь поспорить, что это не талант?
– Да разве предсказать это было так уж сложно? – отмахнулась Ким. – Вы же родные братья! Я не знала Кирилла, зато прекрасно знаю тебя. Я даже знаю, что ты сделаешь через три секунды.
– Вот как? – удивился Мефодий. – И что же?
– Попытаешься встать, но лучше бы сидел и не дергался, – усмехнулась Ким.
– С чего это вдруг я буду дергаться? – в недоумении уставился на нее Мефодий.
И вправду тут же попытался вскочить из кресла, только, разумеется, не сумел и лишь уронил на песок карандаши и ватман.
– Спокойнее, малыш. Не стоит так нервничать, – улыбнулся Гавриил, подбирая оброненные художником аксессуары. – Вижу, на поправку идешь! И ты, однако, милая, тоже!
Подкравшийся не иначе как при помощи левитации – шаги по песку исполнитель точно расслышал бы – Гавриил дружески потрепал Мефодия по плечу. Акселерату было крайне неловко сидеть перед Главой Совета, но что поделаешь, раз здоровье пока не позволяло приветствовать его как положено.
Вместе с Гавриилом проведать парочку израненных ветеранов прибыла куратор этого сектора смотритель Пенелопа.
– Ничего, наши ребята уже по городу гуляют, – сообщила Пенелопа Гаврилу. – Позавчера по музеям ходили.
– Отрадно слышать, – кивнул Гавриил. – И хоть в последнее время мы с Сатаной опять на ножах, стоит отметить, что поработал он над вами на совесть. При случае обязательно его поблагодарю.
– Каким ветром занесло вас на Лазурный Берег? – полюбопытствовал Мефодий.
– Попутным. Дел полно. Смотрители в секторах еле справляются с ликвидацией последствий вторжения. Но справляются. Сейчас отправляюсь в Мадрид, затем в Америку. За эту неделю планету уже три раза вокруг облетел…
Отозванная Пенелопой, Кимберли поднялась с песка и прихрамывающей походкой удалилась в дом, оставив мужчин наедине.
– Я вижу, ты хочешь что-то спросить? – держа в руках незавершенный рисунок, Гавриил с интересом сравнивал закат на бумаге и в действительности.
– Это правда, – подтвердил Мефодий. – С тех самых пор, как я пришел в сознание, мне не дает покоя одна мысль: как вы – Глава Совета смотрителей, человек, собственноручно сотворенный Хозяином, – смогли отдать приказ об уничтожении Усилителя? Вы грубо нарушили Последний Приказ Хозяина и, можно сказать, срубили древо познания Добра и Зла! Как сказал бы землекоп, этот грех пострашнее семи смертных грехов, вместе взятых. Лично для меня это столь же трудновообразимо, как если бы, к примеру, я вдруг категорически отказался выполнять ваши приказы.
Гавриил негромко рассмеялся, чем вовсе озадачил акселерата: вопрос ведь был задан им серьезнее не придумаешь.
– Малыш, а кто тебе сказал, что древо познания Добра и Зла погибло? – продолжая смеяться, ответил Гавриил. – Усилитель жив-здоров, чего и тебе желает! Нам, правда, пришлось немало повозиться, перепрятывая его в другое место – сам понимаешь, укромных уголков теперь на Земле раз-два и обчелся. Подумаешь, порубили вы Усилитель, так что с того? Помнишь, Сагадей признавался тебе, что давно разгадал секрет дематериализации Усилителя? И он не лгал. Едва Кронос покинул пределы Солнечной системы, как Сагадей вернул Усилителю его настоящий вид, починил, а потом заново вылепил из него новое древо, ничуть не хуже старого.
– Пальму? – сам не зная почему, спросил Мефодий.
– Хм… Может, и пальму, только тебе об этом знать необязательно. Это, кстати, была его идея – причинить Усилителю преднамеренный вред. Во-первых, получился великолепный отвлекающий маневр, который спас жизни многим из нас, может быть, даже мою. Во-вторых, наш «космический пацифист», как ты его окрестил, лишил Кроноса страшнейшего оружия во Вселенной. Получив доказательства, что Усилитель необратимо испорчен, Кронос уничтожил и трофейное Аннигилирующее Пламя – зачем ему, образно говоря, пушка без ствола? Это, без сомнения, спасло от аннигиляции многие миры, чьи обитатели находились под властью Юпитера и служили ему. В-третьих, это спасло от неизбежной гибели нас, поскольку мы бы ни за что не отдали Усилитель Кроносу без боя – такие в нас заложены принципы. А так все сложилось на редкость удачно – Повелитель отступился, и теперь между нами нет ни одного спорного вопроса. Как видишь, малыш, когда я отдавал тебе приказ, то прекрасно ведал, что творю. А Усилитель нам самим еще пригодится – Солнце медленно гаснет, Усилитель же, как утверждает Сагадей, способен продлить срок его жизни едва ли не втрое.
– Выходит, что Землю спас в первую очередь Сагадей?
– Да, он сыграл в этом деле главную роль, – подтвердил Гавриил. – Я прекрасно знал его отца, и когда получше познакомился с Сагадеем, то понял, что между ними очень много общего. Совет согласился со мной, и сегодня Сагадей – наш почетный консультант. Он имеет право беспрепятственного перемещения по Земле, правда, лишь в качестве наблюдателя, но дальше будет видно.
– Вы хотите сказать…
– Нет, разумеется, вторым Хозяином ему не быть, но стать добрым другом и доверенным лицом при дворе Кроноса – это никакому Последнему Приказу не противоречит. Во Вселенной сегодня относительный мир, а мир диктует свои законы. Последний Приказ Хозяина для мирного сосуществования подходит слабо и потому нуждается в некотором переосмыслении. В конце концов, мы ведь еще не жили в мире, а ведь хочется хотя бы попробовать, что это такое.
– Мир миром, однако что-то подсказывает мне: слэйеры вы у нас все равно не заберете, – вздохнул Мефодий.
– В самую точку, просвещенный исполнитель категории акселерат! – закивал Глава Совета. – Никто тебя со счетов списывать не собирается.
– Но смотритель Сатана сказал, что когда я встану на ноги, то уже вряд ли буду прежним акселератом. Слишком серьезными оказались повреждения суставов и костей, слишком поздно мне была оказана помощь… Разве что теперь отправите меня на тестирование новобранцев.
– Что?! – искренне возмутился Гавриил. – Да чтобы я перевел в инструкторы исполнителя, победившего в поединке самого бога войны?! Каким же неблагодарным мерзавцем мне надо после этого быть?
– Но теперь я, наверное, даже с Сатиром не совладаю…
– Сказать по правде, я прилетел сюда не только справиться о твоем здоровье, но также обсудить с тобой кое-какие планы относительно твоего ближайшего будущего.
– Что у вас, интересно, могут быть за планы относительно неполноценного акселерата? – полюбопытствовал крайне заинтригованный Мефодий.
Гавриил какое-то время молча разглядывал песок под ногами, будто испытывал перед Мефодием неловкость, затем, не поднимая взгляда, произнес:
– Смотритель Бегущий Бизон изложил мне на днях свою новую идею. Не скажу, что я от нее в восторге – ты знаешь, что я не сторонник рискованных проектов, – однако мысль у него конструктивная и обоснованная… Если вкратце, он предлагает на уже имеющейся научной основе усовершенствования просвещенных исполнителей создать исполнителя, способного к левитации.
– Так-так! – потирая руки, ехидно проговорил Мефодий, вмиг догадавшись, отчего Глава Совета испытывает столь несвойственное ему смущение. – И вы прибыли сюда предложить мне поучаствовать в очередной вашей авантюре?
– Ну… – все еще глядя в песок, ответил Гавриил. – Я подумал, раз высокие прыжки отныне вредны для твоего здоровья, ты не откажешься заменить их способностью гораздо более совершенной и, к слову, чертовски приятной. Скажу тебе честно, лишись я по какой-либо причине умения левитировать, то за неделю умер бы от скуки. Ты только представь: Земля с высоты птичьего полета, ветер бьет в лицо, а ты несешься вперед, презрев любые преграды: горы, реки, пустыни… Только со способностью к левитации у Человека может появиться ощущение того, что он подлинный властелин своей планеты.
– Ну вот, уже агитация началась!.. – тяжко вздохнул акселерат. – И не стыдно вам говорить такое сидящему в инвалидном кресле?
– Ничуть, – честно признался Гавриил, – поскольку это поможет тебе быстрее определиться с выбором. Как ты помнишь, приказывать в таком деле я не имею права – как и для Проекта «Самсон-2», нам требуется доброволец. Ну так что, есть у нас доброволец или мне продолжать поиски?
– Разрешите, я еще подумаю? – попросил Мефодий.
– Разумеется, – подтвердил Гавриил. – Время у тебя на раздумья пока имеется. Кстати, извини старика за то, что покопался у тебя в голове без спросу, но то, что вы с Кимберли запланировали в следующем году порадовать Совет смотрителей маленьким коренным исполнителем, я решительно одобряю. Как решили назвать?
– Будто вы этого еще не выведали! – незлобиво огрызнулся Мефодий.
– Вообще-то выведал, – улыбнулся Гавриил. – Достойное имя для наследника. Лишь бы только, когда вырастет, таким же бесцеремонным с дедушкой Гавриилом не стал.
– Ничего гарантировать не могу, – улыбнулся ему в ответ Мефодий.
«Вот старый лис! – подумал Мефодий, когда Гавриил раскланялся с ним и Кимберли и умчался по направлению к Мадриду. – Знал Джейкоб, кого после себя Главой Совета назначить!»
Кимберли уже спала. Стараясь не шуметь, акселерат аккуратно подкатил кресло к стоявшим в углу костылям, после чего, опираясь на подлокотники, приподнял на руках свое малоподвижное тело, вытащил его из кресла и лег животом на подоконник. Затем, мобилизовав остаток сноровки, что еще сохранился после целого года неподвижности, ухватился за костыли, встал вертикально и, не отходя от стены, поковылял к террасе.
Мефодия шатало из стороны в сторону, однако он продвигался вперед с упорством истинного акселерата. Как только голова его начинала кружиться и он понимал, что вот-вот грохнется на пол, сразу же упирался плечом в стену и давал себе короткую передышку. Ноги, поначалу передвигавшиеся с большим трудом, через некоторое время привыкли к возросшей нагрузке и стали принимать на себя вес тела гораздо увереннее. Двигательные навыки возвращались к исполнителю с каждым пройденным шагом.
Последним испытанием на пути к террасе стал порог двери. Мефодий отдышался, стиснул зубы, после чего преодолел порог, а затем, уже без особого труда, доковылял до края террасы, прислонился плечом к подпирающей навес стойке и отставил костыли к перилам.
Чувство одержанной над собой победы переполняло Мефодия даже несмотря на то, что первый пройденный им самостоятельно за долгое время болезни путь вытянул из него всю энергию. Сил осталось лишь на то, чтобы в неподвижности стоять, слушать шелест прибоя и, молча радуясь победе, взирать на ночное небо.
Небо, которое после недавнего разговора со смотрителем Гавриилом уже не казалось таким далеким…